Navigation – Plan du site

AccueilNuméros53Table rondeКруглый стол «О научных занятиях ...

Table ronde

Круглый стол «О научных занятиях на фоне войны» (Université Grenoble Alpes, 15 мая 2023 г.). Вместо послесловия

С Сергеeм Акоповым, Евгенией Бондаренко, Михаилом Велижевым, Людмилой Гармаш, Андрeем Костиным, Светланой Маслинской, Валерией Николаенко и Павлом Арсеньевым
Алексей Евстратов

Texte intégral

1Идея круглого стола возникла из обсуждения проекта этого номера Revue ILCEA, целиком посвященного исследованиям исследователей.ниц-стипендиантов.ок программы PAUSE: а почему бы нам не включить в номер не только традиционное предисловие, но и послесловие и при этом дать возможность высказаться авторам и авторкам этого номера? Как представлялось, такое коллективное высказывание от первого лица поможет воссоздать контекст публикации с весьма условным тематическим и методологическим единством. Коллеги-соредакторы.ки согласились на этот эксперимент; выражаю им свою признательность.

2Основной установкой круглого стола была попытка архивации опыта. Прежде всего для самих стипендиантов и стипендианток программы PAUSE, которых нам с коллегами посчастливилось принимать в трех исследовательских центрах Университета Гренобль Альпы (ILCEA4, Litt&Arts и LAHRA). Протокол этой попытки архивации был следующим. Всем автор.кам номера были загодня предложены три вопроса для устного ответа на очной встрече 15 мая 2023 г. На каждый ответ отводилось по 5 минут. Разговор шел на русском языке. Реплики были построены по алфавитному принципу — за исключением выступлений участвовавщего дистанционно Павла Арсеньева, которые замыкали каждый раунд.

3Помимо архивации опыта была важна идея соприсутствия и соучастия. Участни.цы разговора не только высказывались, — иногда довольно эмоционально, — но и слушали друг друга, это видно из внутренних перекличек между репликами. В этом смысле основным событием был очный разговор.

  • 1 Я признателен Николаю В. Кононову за техническую помощь в расшифровке круглого стола. Примечания в (...)

4Публикация не претендует на полноту документации этого опыта устной архивации. Тем более, что расшифровка текста не представляет собой дословную фиксацию выступлений: у участниц и участников беседы была возможность отредактирвать их реплики более, чем через полгода после события1. Восемь коллег вопользовались этой возможностью с разной степенью решимости. В первую очередь были опущены фрагменты разговора, которуе могут усложнить жизнь тем, кто на момент сдачи номера находился в России. Какие-то высказывания были исправлены, «чтобы не вызывать кривотолков». Одна из участниц решила прислать англоязычное резюме своих устных ответов. Наконец, в то время как редактор старался сохранить разговорную интонацию реплик (избегая повторов и стремясь к ясности), кому-то было важно логически или стилистически отшлифовать текст.

Как изменилась ваша профессиональная повседневность с февраля 2022 года?

5Сергей Акопов: Я разобью свое сообщение на три части. Отвечая на вопрос, как изменилась моя профессиональная повседневность c февраля 2022 года, я скажу, что она очень сильно изменилась. И первую часть своей истории я бы назвал «Как дела?». Это меня часто спрашивают: как у меня дела? кто я? чем я занимаюсь? Я встречаю огромное количество новых людей и не знаю, как отвечать на этот вопрос. Задумываюсь. То есть появилось некая «новая немота». Может быть, это немота перед обретением нового голоса, я не знаю, но она явно связана с внутренней раздвоенностью. Иногда кажется, что я даже поменялся местами с предметом моего научного исследования. Предмет изучения «выпрыгнул», и я встал на его место. Моя кандидатская диссертация была посвящена политическим взглядам и биографии Семена Франка, докторская диссертация — транснациональной идентичности и проблемам, связанным с ней в условиях нациоцентричного мира. Теперь оказывается, что предмет моей диссертации сам изучает меня. Я встал на его место.

  • 2 Реплика Ореста из пьесы Ж.-П. Сартра «Мухи» (III, 3).

6Вторую часть истории я бы назвал «Экзистенциальная ситуация». Я занимаюсь экзистенциальными международными отношениями, акторами, попавшими в кризисные ситуации в мировой политике. Сартр говорил: «жизнь начинается по ту сторону отчаяния»2. Пока еще непонятно, она уже начинается заново или мы еще находимся в стадии отчаяния. Потому что мы одновременно потеряли работу, потеряли часть репутации, которую строили большую часть своей жизни, появился фактор выживания, о котором мы давно не знали — на уровне отсутствия страховки, визовых историй, и просто борьбы за существование в самом широком смысле. Произошло обнуление многих наработок, связанных с тем, что если мы переезжаем куда-то в другое место, то все что было раньше — то, что наши дети учили в школах, языки, это все как бы «испаряется». То есть мы становимся не только глобальными кочевниками, но и «странниками» для самих себя, как писала когда-то Юлия Кристева.

  • 3 См. мою «Лабораторию политики одиночества» на сайте <www.odinochestva.net>.

7И третий сюжет: кто мы? Я здесь воспользуюсь метафорой своего коллеги из Эдинбурга, который говорил про метроном политического времени. Мне кажется, в феврале 2022 года запустился метроном нового политического одиночества, одиночество «глобальных русских» (как мы их называем), то есть россиян, которые должны найти в своей жизни новые вещи в глобальном мире, которые они смогут назвать для себя «настоящими». Потому что то, что раньше было настоящим, для многих оказалось симулякром или камуфляжем чего-то другого. И мы должны теперь найти новых себя. Обречены на это. Причем все мы существуем в разных режимах правды, в разных режимах онтологической безопасности. И нам непросто понимать наших друзей и коллег, потому что «берега», на которых мы стояли раньше вместе, все больше и больше расходятся в разные стороны. Это именно ситуация кризиса идентичности во всей ее сложности. И мы должны понять, каким голосом мы говорим сейчас. Вроде бы говорю я, а кто говорит за меня на самом деле? кто во мне? с кем я и как мне выстраивать свою жизнь? Дальше я отвечаю для себя на этот вопрос таким образом: да, я, наверное, теперь вместе с Семеном Франком, с Николаем Бердяевым, с другими людьми, которые когда‑то оказались в похожей истории. Я всегда пытаюсь расшифровывать «шифры бытия», как говорил Ясперс, которые посылаются судьбой. Сегодня утром я заметил, что рядом с моим домом висит табличка, на которой написано, что на улице Сен-Лоран в 1768 году останавливался Жан-Жак Руссо. В тот момент его преследовал французский парламент. После того, как он опубликовал «Эмиль», он написал « Rêveries d’un promeneur solitaire ». (Тема одиночества, видимо, не случайна — я уже пять лет занимаюсь темой одиночества3.) Сейчас я бы перевел название по-другому: не «Прогулки одинокого мечтателя», как обычно она переводится, а «Мечта одинокого ходока». Вот такие «ходоки» — это сейчас все мы. Но идем ли мы в сторону стены или от нее? Что будет с этой стеной? Что за этой стеной? Я не знаю. Но я точно знаю, что на этом пути я часто встречаю подобные неслучайные «шифры бытия».

  • 4 Речь идет об обращении, записанном Владимиром Зеленским 25 февраля 2022 г. См., напр.: <www.svoboda (...)

8Евгения Бондаренко: Мне, видимо, придется противопоставлять каждое свое высказывание выступлению предыдущего оратора, потому что в феврале [2022 г.] у нас фактически ничего не изменилось, за исключением того, что нас поставили на грань выживания, поставили под вопрос существование мира, в котором я жила. Если цитировать каких-то авторитетов, я бы привела слова своего президента, который на второй день войны сказал: Ми тут. Ми нікуда не пішли. Ми з вами4. Ощущение того, что моя родина сейчас здесь, со мной, никогда меня не покидало. Мы работаем. Я работаю на полторы ставки в харьковском университете, который приостановил свою деятельность на несколько дней, с 24‑го [февраля] по пятое марта [2022 г.]. После, чудовищной бомбардировки центра города, где находится университет, третьего марта мы все вышли на работу через день. Ректорат выпустил приказ о том, что мы находимся в простое в течение 10 дней, после чего мы выходим на работу со своими студентами. Изменения в профессиональной деятельности мы ощутили только в связи с тем, что преподавать приходилось на фоне восемнадцатичасовых канонад и артиллерийских перестрелок в центре и на окраинах города. Но все равно работал Интернет, через 20 минут после бомбардировки включалось электричество, и мы продолжали работать. В таких условиях осуществлялась наша профессиональная деятельность. И главный тезис, который бы я хотела подчеркнуть, — это то, что наша Родина никогда нас не покидала, она всегда была с нами, и она и сейчас с нами здесь.

9Это тоже некое раздвоение. Потому что у нас постоянно идет онлайн-чат с нашими коллегами на кафедре, мы регулярно общаемся. И главный вопрос у нас не «как дела?», а «как ты?». Особенно после бомбардировки, когда мы знаем, что в наш район был прилет. Первый вопрос друг к другу: «как ты?», «что с вами?». Так было с самого начала войны. И мы до сих пор поддерживаем друг с другом контакты: у меня очень многие коллеги остались в Харькове или вернулись в Харьков. Моя завкафедрой провела более шести месяцев в Валансе. И потом, не выдержав одиночества в деревенской среде, вернулась в Харьков и возглавила мою кафедру. Это моя студентка, сейчас она работает с нами. Мы постоянно в контакте, почти каждый вечер созваниваемся. Многие коллеги разъехались по другим регионам Украины, многие находятся в Западной Украине — там тоже есть прилеты, там тоже были проблемы. Позавчера был прилет в Хмельницком, там у нас тоже коллега работает. И вот главный наш вопрос: «как ты?». Мы все равно остались коллективом.

10Огромное спасибо Франции, которая нас подхватила, взяла на руки и мягкой посадкой посадила в университет. Спасибо огромное за это! Мы продолжаем работать, работать в том же направлении, в каком мы работали. Моя тема — манипуляция в идеологии. Я продолжаю исследования, собираю материал. Благо, — или, может быть, к сожалению, — материала очень много.

11Михаил Велижев: Я думаю, что у меня и у многих моих коллег прямо противоположная ситуация: ощущение, что никакой Родины больше нет. И никогда не будет. Я хотел бы развить мысль Сергея: то, что он сказал, довольно близко тому, что я сам ощущаю. В экзистенциальном смысле очень много всего изменилось. Но я хотел бы не об этом сейчас сказать, а о двух скорее технических обстоятельствах.

12Во-первых, двадцатым числам февраля [2022 г.] предшествовали два года ковида, которые для научных коммуникаций оказались важнейшими. За два года возникла привычка виртуального общения, то есть общения в Zoom’e, преподавания в Zoom’e. И я бы сказал, что этот опыт фундаментален и для тех процессов, что происходят после февраля 2022 года. Без этого опыта, по-видимому, с неизбежностью возникло бы ощущение полного разрыва с прошлым, которого сейчас, по счастью, нет. Я продолжаю общаться со своими коллегами, как с новыми, так и со старыми. Коммуникативная составляющая, конечно, очень важна. Она усложняет процесс самоидентификации, потому что в ситуации разрыва все относительно просто: нужно начинать новую жизнь с нуля. Однако мир сейчас устроен таким образом, что нам сложно сравнивать наш опыт с опытом эмиграции первой половины 20 века. Коммуникация устроена иначе, и мы вынуждены регулярно и публично отвечать на болезненные и неприятные вопросы, сфера приватного сократилась. Мы все время оказываемся и будем оказываться в ситуации публичного говорения.

13Второе обстоятельство, о котором я хочу сказать, носит более частный характер, но, тем не менее, для меня оно имеет важное значение. Я архивист, вся моя научная идентичность построена на архивных разысканиях. Я ходил в архивы и в Европе, но за годы работы в Москве и Петербурге я накопил довольно большое количество выписок, которые я мог бы конвертировать в публикации и исследования. С чисто технической точки зрения — я сейчас оставляю в стороне эмоциональную и социальную часть вопроса, — моя научная жизнь радикально изменилась: я не могу больше ходить в российские архивы и не смогу в течение, думаю, очень долгого времени. Таким образом, проведение научных исследований в новой ситуации требует от меня радикального переформатирования всей моей научной деятельности, — возможно, в сторону теории.

14Людмила Гармаш: My professional activities have barely changed, as even before the war, I had to teach remotely due to the pandemic. This skill proved invaluable during Russia’s full-scale invasion of Ukraine.

  • 5 В 2018 или 2019 году должности заведующих отделами в ИРЛИ РАН были упразднены и все они были переим (...)

15Андрей Костин: Я постараюсь говорить про повседневность. До февраля 2022 года я был, с одной стороны, преподавателем в университете, а с другой стороны, как бы заведующим отделом в академическом институте5. Те же должности я занимал до самого отъезда из России. Я уехал в самом конце августа [2022 г.], и, в общем, нахожусь здесь [во Франции] уже довольно долго. Поэтому и сами по себе повседневности были очень разные. Я постараюсь отметить самое заметное и важное из того, что действительно изменялось.

  • 6 Тут, впрочем, и моя вина — мне предлагали несколько раз в ту неделю, что прошла от объявления о лик (...)

16Из преподавательского опыта в России (между февралем и августом 2022 г.) лучше всего запомнилось ощущение, что каждую неделю, каждый день ты пытаешься щупать какие-то места, в которых еще вчера был уверен, которые казались надежными, и вдруг оказывалось, что это место прогнило и там все упало. Я помню эпизод, который меня убедил, что дальше здесь ничего не будет. Была возможность подавать курсы на следующий год. Я предложил коллегам подумать над вопросом о том, сможем ли мы сделать коллективный курс про украинскую литературу. И завкафедрой сказал нам: даже не пытайтесь, только если хотите, чтобы кафедры больше не было. Помимо этого: ты понимаешь, что еще на прошлой неделе ты устраивал встречу студентов и преподавателей, а больше такого уже явно не получится. И ощущение было очень угнетающее. Еще одно наблюдение из преподавательской работы, уже не связанное с войной, а связанное с тем, что происходит непосредственно в России. В прошлом году я руководил дипломной работой, в названии которой было слово «квир». А в этом году для работы на схожую тему нам пришлось искать довольно заковыристое выражение, которое заменило бы слово «квир». Это важно и серьезно. Я думал, уезжая сюда, что смогу руководить студенткой, которая у меня выпустилась [летом 2022] из магистратуры по теме «Женское чтение в 18 веке в России». Уезжая, я договорился с директором Пушкинского Дома, что я смогу руководить ее диссертацией по договору. А приехав сюда, я столкнулся с тем, что Институт [русской литературы] отказал мне в возможности руководить исследованием, которым я до этого руководил несколько лет. Моей подруге пришлось брать на себя фиктивное руководство. Как бы отдел, которым я руководил на момент отъезда из России, после моего отъезда был ликвидирован. Вещи, которые лежали на столе, находятся сейчас в неизвестном мне месте6.

  • 7 Международные конференции под патронажем Study Group on Eighteenth-Century Russia, основанной в Вел (...)
  • 8 XI Международная конференция Группы по изучению России восемнадцатого века прошла онлайн с 10 по 14 (...)

17Что из точно произошедшего важно для моей собственной исследовательской идентичности? Я специалист по русской литературе и русской культуре 18 века. Это была такая область, в которой предыдущие десять лет было очень интересно работать, потому что ты чувствовал, что вокруг тебя очень большой международный коллектив людей, очень тебе близких, которые встречались на конференциях, проходивших раз в пять лет7. Очередная конференция должна была пройти летом 2021 года в Москве. Она, разумеется, не состоялась из-за пандемии, и было решено, что она пройдет в Москве летом 2022 года. Конечно, она не прошла летом 2022 года. Она должна состояться летом 2023 года, пройдет онлайн8. Для меня очевидно, что этой международной общности больше нет. Это поле нужно будет как-то пересобирать, но про это я расскажу в следующей реплике.

18Светлана Маслинская: Я скажу о формах своей профессиональной повседневности. С одной стороны, это то, что касается меня как исследователя, кабинетного ученого. Здесь у меня поменялось мало, я согласна с Михаилом [Велижевым] как раз в части ковидных изменений. В силу того, что я не работаю с архивами, а занимаюсь советской детской литературой и современной детской литературой, этой проблемы у меня изначально не было. Соответственно: работа в интернете, конференции в интернете, литература, советская и российская, доступна, в том числе через интернет. И поэтому есть обманчивое впечатление, что как будто бы ничего не поменялось. Просто ты сейчас живешь не в деревне в Новгородской области, а в Клермон-Ферране.

19Что касается других моих видов деятельности. Многие мои коллеги остались в России, я одна уехала. В этих обстоятельствах моя ответственность стала какой‑то звенящей. Теоретически я могла бы себе позволить заниматься исключительно своей наукой, которая (см. выше) возможна вне России, продолжать изучать идеологию советской литературы, пропаганду детской литературы и современную индокринацию детей в патриотический и милитаристский дискурс. Но выясняется, что я не могу себе этого позволить, потому что оставшиеся коллеги нуждаются в продолжении нашего общего профессионального дела. И я сама в нем нуждаюсь. Пока я приняла решение их поддерживать, а тем самым и себя, потому что это комьюнити дает мне интеллектуальную и эмоциональную подпитку.

20И последняя область моей деятельности, тоже для меня важная, которая была в России до февраля 2022 года и продолжается сейчас, — это деятельность просветительская. Я довольно много вкладывалась в просвещение или, как это называется в России, «повышение квалификации сотрудников культуры и образования». Я ездила в регионы, читала библиотекарям лекции — все о том же: как устроена пропаганда в детской литературе и как можно ее избегать. В новых условиях, сохраняя возможность говорить с этими людьми удаленно, я сохраняю эту часть своей повседневности и продолжаю работу по просвещению и распропагандированию библиотекарей, которым, конечно, приходится сложно. Они за восемь лет моей работы с ними привыкли к тому, что я говорю. И то, что я продолжаю говорить это в новых условиях, мне кажется, имеет важный гуманистический и антивоенный эффект. Таким образом, я продолжаю сотрудничать [с учреждениями] внутри России, но я пока не вижу для себя способа замолчать.

21Валерия Николаенко: Когда я думала о своем опыте с начала полномасштабного вторжения — в состоянии войны мы находимся с 2014 года, — я неизбежно возвращалась к теме субъективного восприятия времени, которая мне близка. (Это, кстати, тема докторской диссертации моего руководителя и отчасти причина нашего академического сотрудничества.) Многие украинцы говорят о своем опыте с начала войны так, как будто они все еще в 24 февраля, как будто бы время для них замерло и как будто бы мы все находимся в том дне. Это наталкивало меня на разные мысли, я даже пробовала исследовать метафоры, которые используют люди, которые застали войну в Украине. Они говорят о том, что это дурной сон, что они как будто оказались под водой (то есть их восприятие искажено), что время как будто остановилось, что жизнь разделилась на до и после. Все эти метафоры справедливы. По ощущениям, мы все еще находимся в том дне, когда мы проснулись в пять утра от взрывов, и в нем и живем. И вместе с тем наши взгляды и ценности претерпели значительную эволюцию. Мы и зависли в одном моменте и пережили сильнейшие измнения в восприятии. Я задумалась о том, как изменились мои взгляды. Чтобы это проанализировать, нужно возвратиться к тому, что я думала до начала вторжения, до начала войны. И я должна сказать, что в профессиональной сфере у меня было ощущение, что университет как идея, как институция, переживает определенный кризис, что чего-то не хватает, что есть большие проблемы. И, в общем, я была склонна противопоставлять человека, отдельного профессионала, этой системе. Но с началом войны произошла самая неожиданная для меня эволюция в моих взглядах, потому что мне стала очевидна роль института в поддержании преемственности. В самом начале мы все не справлялись профессионально, или, скажем, я не справлялась профессионально. В первые месяцы войны мы вышли на работу очень быстро. Более того, мои коллеги в первый день войны, под грохот взрывов писали: «Отменять ли пары?». Им было не очевидно, что пары, само собой, отменяются. Временами было очень тяжело, не всегда были интернет и связь, но именно организация, — более крупная, чем человек, чем индивидуальные профессионалы, она выдержала. И эта стойкость института образования, как и других социальных институтов в Украине, меня удивила. Мне это дало новый глоток вдохновения, в эту сторону можно работать. Система работает, она выстояла перед такими вызовами. Мы ведем пары, с которых студенты отпрашиваются со словами: «Был очень громкий взрыв рядом, я уйду в подвал». И пока ты отвечаешь: «Да-да, я не буду отмечать», — этот студент уже отключился. Это наша новая реальность. В этих условиях университет удивил меня своей стойкостью и тем, на что способна эта система. В этом сейчас заключается моя профессиональная повседневность — в попытках подумать, что я могу привнести в эту систему хорошего, как я могу ее стабилизировать, потому что в настоящих условиях очень важно иметь научную и педагогическую преемственность. Это, наверное, основная идея. Кроме того, у нас был масштабный процесс переоценки того, куда двигаться дальше, переход от беспомощности к решительности. Мы сейчас находимся в этом моменте своей профессиональной рефлексии: как выстроить систему, которая выручала бы нас в сложные моменты.

  • 9 Отсылка к выступлению Вальтера Беньямина в Институте изучения фашизма в Париже 27 апреля 1934 года. (...)

22Павел Арсеньев: Прежде всего хочу попросить прощения, что не могу присутствовать лично, и тем усложняю технологическую ситуацию этого круглого стола. Но это, в общем, уже часть ответа на первый вопрос — о том, как изменилась моя профессиональная повседневность. Точнее, чтобы ответить на вопрос, как конкретно она изменилась, нужно сперва задать вопрос: а какой профессиональной принадлежностью мы обладали? Не какой позицией мы обладали по отношению к российской политике. Не каким объектом исследования. А, как предлагает Беньямин в известном тексте9, какую позицию мы сами занимали внутри производственных отношений эпохи и внутри той исторической ситуации, в которой мы в каком-то смысле до сих пор находимся, раз участвуем сейчас в этом обсуждении.

23На момент начала военных действий я не был аффилиирован ни с одним университетом. Поэтому мой ответ о профессиональной принадлежности, может быть, будет несколько отличаться от ответов моих нынешних коллег. К февралю 2022 года я уже защитился в Женевском университете, но еще не был аффилирован с Гренобльским. Я был далеко не уверен, что собираюсь продолжать университетскую карьеру. Кроме того, согласно подписанным мною бумагам, я был обязан покинуть Швейцарию по окончании своего образования. Таким образом, той зимой я являлся только редактором научно-литературного журнала «[Транслит]», а также в качестве художественно руководителя занимался Школой новой литературы. (Есть Школа нового кино под руководством режиссера Дмитрия Мамулии, более известная, она существует уже 10 лет. Меня пригласили возглавить аналогичную литературную школу.) Мы планировали множество мероприятий — в центре Вознесенского в Москве, с музеем Бродского в Петербурге, — литературные, теоретические дебаты. Этим планам был положен конец 24‑го февраля.

24Лаборатория поэзии и теории «[Транслит]», которую я возглавлял еще какое-то время, продолжала работу в рамках этой Школы новой литературы, выполняя обязательства перед студентами. Но когда назрела первая ситуация выбора — использовать более обтекаемые формулировки или говорить свободно против войны, повысить тон антивоенных высказываний, причем не только от своего имени, но и как худрук от лица коллектива, который тем самым брал бы на себя определенные риски, — я принял решение покинуть позицию директора Школы новой литературы и одновременно перевести работу нашей лаборатории, с теми, кто согласился на это, на самостийные рельсы, в кооперативный или даже, если хотите, подпольный режим. Таким образом мы сохранили студентов и продолжили с ними занятия. Но вместо курсов, которые там читались (они, в общем, тоже не отличались особой благосклонностью к существующему порядку вещей), мы открыли уже в марте 2022 года курс, который назывался «Антимилитаристская поэзия и коллективная травма». Это было первым отчетливым заявлением антивоенной позиции нашего коллектива.

25Вслед за этим курсом главной задачей нашего журнала-лаборатории стала подготовка антивоенного выпуска «[Транслит]», который выглядит вот так [демонстрирует журнал10] и при этом сохраняет некоторую двузначность. Заголовок « bol’she net slov » на латинице. Астериксы на обложке коннотируют состояние одновременно российской словесности и, если хотите, бессловесности на 2022 год. Вместе с тем, эти символы отсылают к той ситуации, которая не сводилась к полиграфической поверхности и трудности выражения россиян. По примечательному совпадению, эти же значки, за которыми скрывались антивоенные лозунги и за которые уже тоже начинали арестовывать россиян, напоминают противотанковые ежи, которые в это же время нашим украинским коллегам и товарищам приходилось строить, чтобы сопротивляться российской агрессии. Вот так примерно трансформировалась моя профессиональная повседневность редактора и художественного руководителя.

Изменилась ли ваша научная дисциплина и/или ваше представление о ней с февраля 2022 года?

  • 11 Brent J. Steele, Ontological Security in International Relations: Self Identity and the IR State, L (...)

26Сергей Акопов: Три положения. Первое: что, собственно, у меня за научная дисциплина? Я ближе всего к политической философии и политической теории. Правда, возникает вопрос: нужны ли политические теоретики и философы сейчас в России? Эти вопросы задавались и раньше. Однако резко изменилась ситуация. В контексте стремления к избежанию когнитивного диссонанса у россиян сейчас обострились противоположные «режимы правды». Это не мой термин, он принадлежит Бренту Стилу, который пишет о связи национальной коллективной идентичности и чувства онтологической безопасности общества11. Эти режимы правды создаются и поддерживаются через совсем разные нарративы. Пример такого нарратива, столкнувшего разные режимы правды, — события в Буче. Многие говорили: мы все понимаем, но это невозможно, наши ребята не могли так сделать. В ситуации поляризации политических нарративов правды я вижу две проблемы для политического философа. Во-первых, политический философ, занимающий критическую позицию в отношении определенного удобного для власти и части общества режима правды может стать в России новым «лишним человеком», как во времена «Героя нашего времени» М. Лермонтова. Возникает вопрос: нужен ли обществу критически мыслящий политический философ, если в результате его деятельности деконструируются режимы правды, дающие представителям власти и большой части общества ощущение некоей безопасности? Кто‑то даже спросит: нужно ли вообще заниматься идеологическими деконструкциями в ситуации, когда страна ведет войну?

27Во-вторых, возникает дискурс «национального предательства». Интересно, что национальными предателями многие стали не только в глазах своих оппонентов, но и в глазах своих бывших соратников, которые считали, что раз ты уехал, значит, «сдался», оказался «слабым», и в этом смысле предал дело, которое мы вместе долго делали. Более подробно о феномене «национальных предателей» я написал в своей статье, включённой в этот номер.

28Второе мое положение о том, как изменилась наша научная дисциплина отчасти перекликается с тем, что говорил Андрей Костин по поводу двойного стандарта. Например, почему преподавать онлайн в России в рамках трудового договора нельзя, но можно это делать на основе гражданско-правового договора? Отсюда сложная ситуация в отношении моральных обязательств перед нашими студентами. Многие уехавшие в 2022 году стояли перед трудным выбором: бросать ли своих студентов/магистров/аспирантов или продолжать заниматься онлайн, уже не являясь штатными сотрудниками ВУЗа? С одной стороны, я считаю необходимым продолжать работу, потому что я вообще не делю студентов по национальному признаку, и если ты можешь быть чем‑то полезен студентам, то обязанность любого преподавателя, тем более политического философа, пытаться принести им пользу и поддержать, тем более в ситуации кризиса идентичности. С другой стороны, продолжая говорить о проблемах текущей политики, преподаватель невольно должен брать на себя ответственность и за студентов и возможные последствия этих разговоров для них. Например, когда случилось вторжение, среди многих политологов началась игра на тему «как еще мы не будем говорить о войне». Можно говорить не «война», а «то, что произошло 24 февраля». Некоторые коллеги просто ставили в текстах три звездочки «***». Потому что если ты будешь говорить про «войну», то неизбежно создаешь опасность для своих же коллег и студентов и так далее. В 2022 году изменился и характер набора в российские университеты. Появились новые льготники. В университетах пошли разговоры, что раз изменилась студенческая аудитория, и пришли другие люди, в том числе люди с войны, то, может быть, не надо «острые вещи» обсуждать в аудиториях. Вот так медленно начинала укрепляться самоцензура.

29Ну и третье положение. Когда умерла Галина Старовойтова, мы с ее сестрой шли вдоль длинной очереди людей пришедших на ее похороны. Я смотрел им в лица и — никогда не забуду — думал: хорошо бы жить в таком обществе, в котором бы все люди имели такие лица. Выброшенность в новый мир позволила мне встретиться с огромным количеством новых прекрасных людей, с которыми я, может быть, никогда бы иначе и не встретился. Это и французские, и российские, и немецкие, и украинские коллеги, — транснациональные интеллектуалы, как я их называю. Я убедился, — и это позитивная сторона того, что произошло, — что все-таки есть транснациональная солидарность. Я укрепился в своих философских убеждениях, что миссия человека моей профессии — не молчать и искать новые сообщества солидарности и дружеские социальные узы чтобы менять мир в сторону мира, а не войны.

30Евгения Бондаренко: В профессиональном плане изменения, безусловно, произошли: мы находимся сейчас в очень благоприятных условиях для ведения научных исследований, благодаря тому, что мы имеем грант. Я продолжаю исследования в направлении, которое начала по известным причинам в 2014 году; оно связано с политической лингвистикой, с когнитивными аспектами политической лингвистики, с возможностью манипуляции различными ментальными структурами, благодаря которой кумулятивное действие любого дискурса превращается в своего рода оружие. В связи с тем, что идеология очень умело жонглирует различными ментальными структурами, необходимо выработать определенный массив инструментария для защиты человека от вредоносного, неэкологичного влияния на него со стороны масс-медиа.

31С другой стороны, моя профессиональная деятельность сейчас связана с тем, что я изучаю идеологию в контексте гибридной войны, то есть войны не только в повседневном понимании этого слова, а войны информационной, которая целенаправленно ведется против моей страны. Сейчас этот вопрос для меня как профессионала является одним из главных. Мне пришлось переключиться на вопрос, как мне кажется, очень важный для нашей информационной системы — вопрос выживания нашей национальной, культурной идентичности и возможность реализации каких-то программ для ее защиты. Форма реализации национальной культурной идентичности во время агрессии бывает самой разной. Но в условиях интернет-коммуникации существование огромного количества социальных сетей позволяет реализовывать ее не только в форме вербальной, но и паравербальной, экстравербальной. Мультимодальной, как мы ее называем в профессиональной терминологии. То есть в среде мемов, в среде видеофрагментов, и так далее. Это и есть предмет моего исследования в настоящий момент: каким образом Украина, если говорить простым языком, пытается защититься от агрессии с помощью различных мультимодальных структур. Каким образом эти мультимодальные структуры выстраиваются, каким образом они структурируются в плане семиотики, каким образом они реализуются через ментальные структуры, и так далее. Таким образом, у меня сместился акцент с англоязычного материала на украиноязычный и русскоязычный. Украина не только защищается, она пытается бороться. Эти вопросы сейчас для меня являются главными. Об этом, собственно, и будет моя статья в номере.

32Михаил Велижев: Моя дисциплина — история политической мысли в России в контексте европейской интеллектуальной истории. Надо сказать, что она к 24 февраля 2022 года уже находилась в глубоком кризисе: в методологическом плане эта дисциплина сильно отстает. С начала войны ситуация значительно не изменилась: моя наука как была по большей части нерефлексивной, так и осталась. Что же касается научного сообщества, с которым я себя идентифицировал, то после 24 февраля [2022 г.] оно фактически прекратило свое существование (за редкими исключениями). Что я имею в виду? Мы с моим коллегой и соавтором Тимуром Атнашевым и известным филологом Андреем Зориным занимались организацией и проведением ежемесячных семинаров по интеллектуальной истории в «Шанинке» (Московской высшей школе социальных и экономических наук), целью которых было привлечение людей, которые между собой не очень согласны. Речь идет о попытках нащупать возможности диалога между носителями разных политических взглядов или людьми, принадлежащими к разным методологическим партиям. Мы вели этот семинар восемь лет. Он закончился 24 февраля. После 24 февараля не было ни одной встречи и не будет — как по причине невозможности продолжать научную жизнь в прежних формах, так и распада институций, с которыми эта жизнь была связана. Та же самая история произошла с филологической программой гуманитарного факультета НИУ ВШЭ, где я работал до начала войны: фактически сейчас это уже другая программа. Наступил рубежный момент, после которого диалог между несогласными друг с другом людьми оказывается просто невозможным. В частности, потому что люди, представлявшие консервативный политический спектр, принадлежащие к лагерю «просвещенного консерватизма», — а таких людей довольно много, — в большинстве своем поддержали войну. Научное сообщество распалось, его больше нет. И, в общем, не очень понятно, зачем оно нужно, на фоне происходящих сегодня страшных катаклизмов. Человеческие связи остались, но институциональные связи полностью разрушены. Я хотел бы подчеркнуть — это касается всех моих реплик, — новая ситуация ставит вопросы, на которые у меня нет еще четкого ответа.

33Людмила Гармаш: The selection of courses that I teach partially changed already before February 2022. Back then it became obvious that Russian studies in Ukraine had no prospects, that sooner or later this discipline would cease to be relevant. Consequently, I transferred from the Department of Slavic Studies to the Leonid Ushkalov Department of the History of Ukrainian Literature and Journalism. Currently, I continue teaching literary theory, the history of foreign literature, and other disciplines within literary studies. Unfortunately, I had to bid farewell to the history of Russian literature, as well as to teaching in Russian. Now, such luxuries are only possible abroad. The same holds true for the publication of research articles. Starting in 2014 it became impossible to publish in the “aggressor country [Russia]” for ethical reasons. In Ukraine, after 24 February 2022, not a single review will accept a Russian-language article for publication.

34Андрей Костин: Я не знаю, какая моя дисциплина, поэтому сложно говорить, что в ней изменилось. Вплоть до прошлого года я себя определял как историка литературы, а сейчас не очень понимаю, есть ли у меня какая-то дисциплинарная принадлежность.

  • 12 Речь об онлайн-семинаре «Сильные тексты», который проходил с мая 2020 г. по до февраля 2022 г. при (...)
  • 13 Семинар о стихотворении Лосева «Фуко» состоялся 16 октября 2021 г.: <www.youtube.com/live/48uH0lkeB (...)
  • 14 См.: Андрей Костин, Степан Попов, «Конец дисциплины. О чтении гомофобных стихов, силе, каноне и бес (...)

35За несколько месяцев до начала вторжения мне довелось опубликовать публицистическую статью, где я выступил с критикой довольно популярного историко-литературного семинара, который, на мой взгляд, пытался сформировать новый канон12. Замечательные коллеги со всего мира, специалисты по русскому языку и русской литературе, русские поэты и поэтки говорили о разных сильных текстах. Поводом для моей публикации оказалась беседа о гомофобом стихотворением поэта [Льва] Лосева13. Мы вместе с моим студентом напечатали эту статью14. Мы пытались сказать, что ситуация, когда историко-литературное сообщество собирается и видит для себя возможность представить себя публике через обсуждение больших фигур и их перетасовку, не представляет для меня и моего студента интереса. Что таким образом мы заводим себя в тупик. Что разговор о гомофобном стихотворении в конце концов сводился к тому, чтобы объяснить, почему все-таки Лосеву можно было, почему важно не видеть в этом тексте гомофобию, а можно говорить обо всем остальном, что в нем заключается. Что все это оказывается оборотной стороной тех самых властных структур, которые приводили к насилию в тюрьмах (опубликованный массив сведений, обсуждавшийся в момент публикации статьи), и в конце концов к войне к Украине.

36В ходе обсуждения этой публикации мне довелось слышать, что мне нужно вообще уходить из профессии. Я не знаю, стоит ли, имеет ли смысл в ней оставаться. Оказалось, что я, будучи специалистом по русской литературе 18 века, приехал сюда с проектом о советских раскрасках, попав в такое поле и в такой предмет, о котором, вообще говоря, почти ничего не написано на любом языке. Я не знаю, нужно это кому-то или нет. Но я считаю, что в самой дисциплине по большому счету ничего не изменилось. В том, что касается русскоязычных исследователей, работающих с историко-литературного материалом на русском языке, начало полномасштабного вторжения, войны, — как в случае, о котором говорил Миша [Михаил Велижев], — проявило то, чего не хотелось бы видеть в этой дисциплине.

37Светлана Маслинская: У меня двойная дисциплинарная идентичность, потому что, с одной стороны, я историк советской детской литературы, а с другой стороны, я начинала свою работу в филологии как фольклорист и антрополог. Я много ездила в «поле», и последние «поля», которые у меня были, они были уже сугубо антропологические. Я занималась с коллегами и студентами изучением советской школы, антропологией советской школы и, в частности, дисциплинарных практик в советской школе. Эти разные научные интересы являются для меня полюсами в рассуждении о том, что случилось и как сейчас существует моя дисциплина. В истории русской литературы, в частности, детской, и в частности, советской, ничего не изменилось, — здесь я согласна с Андреем [Костиным]. Это очень малый круг людей. Количество филологов, занимающихся детской литературой, как было ничтожным, так и осталось. Коллеги сегодня говорят в основном об университетском опыте, у меня его в последние пять лет не было, потому что кафедра детской литературы в Университете культуры в Санкт-Петербурге была закрыта, и, собственно, дисциплина стала разваливаться еще тогда. Нам удалось своей кафедрой, этой маленькой группкой людей, мигрировать в академический институт. Но мы никому больше не могли рассказывать о детской литературе, у нас попросту не стало проблем, связанных с преподаванием, с набором новых людей, с большой кооперацией вокруг этого исследовательского объекта — детской литературы. У нас были отдельные личные контакты с украинскими коллегами, которые занимались украинской детской литературой. Украинские коллеги публиковались в нашем журнале о детской литературе. После 2014 года это общение тоже прекратилось, но не прекращалось международное общение в целом. Оно и сейчас и сохраняется. В силу того, что круг очень маленький, горизонтальные связи внутри него очень четко прочерчены. За те двадцать лет, что я занимаюсь этой областью, я поняла, что она жизнеспособна: это дисциплинарное поле хорошо конвертируется в международную проблематику, оно может быть соотнесено с новейшими теориями детской литературы — западными, восточными, какими угодно. Это одна часть моей идентичности.

38Вторая часть связана с тем, что это детская литература, она посвящена детям. Я занималась литературой пионерской организации, соотношением идеологии и поэтики в текстах, которые циркулировали в пионерской среде в советское время (об этом была моя кандидатская диссертация). Меня всегда интересовали дети как объект индоктринации, экспедиции, где повзрослевшие дети рассказывали о своем детском опыте. Когда я работал с библиотекарями, я все время была вовлечена в детскую среду. Моя дисциплина должна была иметь научно-прикладное значение, но эта линия была пресечена в силу институциональных особенности развития образования в этой сфере в России еще задолго до войны.

  • 15 Laure Thibonnier, Svetlana Maslinskaia et Bella Ostromooukhova, « Dire ou ne pas dire les traumatis (...)

39Второе, неожиданное для меня, наблюдение связано с новыми обстоятельствами — военной цензурой или, шире, цензурой в целом. Я участвовала в написании экспертного заключениядля защиты одного произведения для детей, которое подверглось административному преследованию. Это неожиданная для меня роль, в которой я выступила этим летом, и которая имела положительные последствия: административные преследования ограничились одним российским регионом и, что еще более важно, дело не было переквалифицировано в уголовное15. И это странный такой трэк современного развития моей компетенции в такой, казалось бы, далекой от политики дисциплине.

40Валерия Николаенко: Я занимаюсь лингвистикой, работаю над кандидатской диссертацией, в которой изучаю англоязычные рассказы людей о своих сновидениях. Поскольку тема максимально аполитична, мне повезло: переворота ни в моей дисциплине, ни в моем восприятии ее с начала войны не произошло. Несколько расширилось мое восприятие дисциплины в связи с более активным участием в международных мероприятиях. Мне было приятно констатировать, что у нас в Харьковском университете Каразина неплохая лингвистическая школа, ее восприятие у меня особенно не изменилось.

41Мне представляется очень важным предложить свой комментарий по поводу языка и цензуры всего русского в Украине сейчас. Это очень релевантный и острый вопрос. До войны я имела более либеральные взгляды на языковую политику. Мне казалось, что отдельные усилия государственной регуляции в регионах с двумя языками играют на руку путинской пропаганде: вот, мол, запрещают, притесняют. Но с начала полномасштабной войны я много читаю о том, как работает пропаганда и механизмы манипуляции мнением. В связи с этим я пришла к поддержке цензуры на все русское в Украине и думаю, что это помогает ограничить влияние пропаганды.

42Отдельно от вопроса цензуры стоит вопрос свободного изучения внутрироссийских процессов в Украине. В пользу этой идеи говорит то, что когда началось полномасштабное вторжение, для нас стало сюрпризом, как оно воспринимается в стране агрессии. Я ничего не знала об идеологическом ландшафте в России. Я абсолютно не представляла себе тамошний уровень страха, не знала об отсутствии свободы слова и так далее. Возвращаясь к дисциплине, к профессии — если говорить не только о лингвистике, но и педагогической деятельности, — для нас это стало показательным случаем того, как страшно молчание и какие признаки бывают у начала сворачивания свободы. Мы это глубоко прочувствовали через эту травму.

43Сегодня я лично нахожусь в привилегированной позиции: я согласна с мейнстримной политикой университета, где я работаю, и более широкой культурной политикой в стране. Но иногда я задумываюсь о том, что бы я делала, если бы была не согласна, если я буду не согласна с какими-то ее нюансами. И для меня это интересная сейчас мысль.

44Павел Арсеньев: Я оказываюсь в роли последнего говорящего. И это, может быть, налагает дополнительную ответственность.

45Если в ответе на предыдущий вопрос я вынес университет за скобки, то сейчас, напротив, хочу сосредоточиться на нем, поскольку, если на момент вторжения я не был аффилиирован ни с одним учебным заведением, то в течение пяти лет до того, равно как и в данный момент, нахожусь в институциональном поле университетского знания. Можно сказать, что я оказался в нем — то есть отправился писать диссертацию — отчасти по политическим причинам.

  • 16 Павел Арсеньев был задержан в Петербурге 12 июня 2013 г. на митинге в поддержку политически репресс (...)

46Моя диссертационная изоляция началась в 2013–14 учебном году, что позволяет предположить, с какими политическими событиями это было связано. Поскольку по крайней мере с начала Болотных протестов я опять же являлся публичным персонажем, высказывавшимся от лица нашей редакции или от своего собственного лица, как автора поэтических текстов, порой звучавших на политических митингах, я был вынужден после ареста покинуть Россию16. Вслед за этим пришлось переопределить и жанр своего существования — от собственно литературно-журнального в направлении академическо-исследовательского. Я начал заниматься исследованием двух последних веков русскоязычной литературы, и в завершение этого периода, совпавшего с началом активной фазы вторжения, мне пришлось в очередной раз задать себе вопрос: что мы исследовали? как мы исследовали? и нужно ли вообще это было исследовать?

47Приведу короткий анекдот-эпифанию, произошедшую со мной на лекции моего профессора в Женеве, посвященной Анне Ахматовой. Что именно могло бы поставить под вопрос такую, казалось бы, невинную и симпатичную фигуру, как Анна Ахматова, авторку классических стихотворений Серебрянного века, а также, к примеру, поэмы «Реквием». Внезапно актуальными стали все реминисценции, связанные с исчезающими ночью людьми, что позволяет определенной группе российской интеллигенции воспринимать происходящие репрессии как «возвращение 1937 г.». На мой взгляд, намного примечательнее этого вечного возвращения интеллигентской травмы от реальных или воображаемых чекистов совершенно беспроблемно существующее [в творчестве Ахматовой] восхищение царскосельскими аллеями. Какой я делаю вывод из этого соседства осуждения советских реалий с аристократическим восхищением царскосельскими аллеями? Мне кажется, все это выявляет фигуру поэта, не понятого простым человеком, то есть обладающего превосходством над последним — будь то в царисткой или в номенклатурной версии. В этом смысле поэт невероятно удобно устроился в отечественной литературной мифологии. И, может быть, это было не столь незаметным сладким грехом литературной интеллигенции до появления канала Russia Today. Однако с появлением в нашем информационном поле, в нашем сознании — задолго до начала вторжения [российских войск в Украину] — определенных идеологических продуктов мы вынуждены пересмотреть определенные культурные и даже методологические априори. И теперь нам понадобится сбить спесь с русской литературы, поставить эту традицию на место. Разумеется, не отделяя себя от нее: поставить себя на место вместе с ней и всеми ее империалистическими замашками. И это будет, вероятно, нашей культурной задачей, то есть ставкой и обязанностью одновременно, на ближайшее десятилетие. Уточню, что свое исследование я строил задолго до вторжения, на основании посылок ревизионизма, где фигура империализма не сводилась к политическому, но понималась в более широком, в антропологическим и в историческом контексте. И вот в этом контексте нам придется пересмотреть очень многое.

Как вы представляете себе ваше профессиональное будущее и будущее вашей дисциплины?

48Сергей Акопов: Как я уже сказал, с одной стороны, возникает вопрос: «Зачем нужны политические философы в современной России?». С другой стороны, я согласен с Валерией [Николаенко], что очень страшно молчание. И в каком-то смысле наша миссия — не молчать. Другое дело, что, конечно, нужно думать, каким голосом мы говорим и о чем. Сейчас я хочу снова сказать о трех моментах.

49Первое. Конечно, политология существует. Сейчас в России существуют очень профессиональные политологи, но деятельность их очень сильно осложнена, причем с самых разных сторон. Я уже говорил про муки самоцензуры, которые тяжелы людям пытающимся оставаться честными с самими собой. Кроме того, из-за визовых и финансовых проблем они практически не могут сейчас ездить на международные конференции, делают это с большим трудом, делают это гораздо реже. Соответственно, когда они туда приезжают, многие испытывают еще больший когнитивный диссонанс. При этом в ВШЭ, например, по-прежнему идет очень много абитуриентов на политологию. Но «Вышка» — это особое дело. В целом же количество исследовательских центров в российской политологии сильно сократилось. Из Европейского университета многие уехали, из «Шанинки», из «Смольного»… Многие, но не все. Некоторые мои коллеги говорят, что «Вышка» чуть ли не последняя осталась в этом смысле. А быть последним — это всегда дополнительная сложность и ответственность.

50Второе — перспективы политологии. Я бы разделил здесь ситуацию в России и за рубежом. В России — трудно сказать. 7 июля 2022 года президент России высказался в том духе, что такой науки как политология вообще не существует. Он обосновал это тем, что у политологии нет своего особого метода и предмета. Вместе с тем мы всегда гордились своей междисциплинарностью. У нас как раз очень много и причем самых разных эпистемологических подходов к научному знанию и его верификации. Такое мнение власти, конечно, не очень хороший «звоночек» для российской политологии. И, в общем, действительно, независимого политического анализа в России становится меньше. Но, с другой стороны, сложившаяся ситуация — это еще и возможность. Например, возможность уйти от российскоцентричного мышления. Когда один мой коллега приехал учиться в Венгрию, его научный руководитель ему сказал: «Почему вы, русские, приезжаете и все время пытайтесь изучать только Россию?». Я всегда считал, что не нужно заставлять человека выбирать между транснациональным и национальным. И в этом смысле сейчас у нас появился новый шанс «перестать заниматься исключительно Россией». Как говорится, хочешь изменить мир — измени себя. Есть шанс понять, что Россией все не заканчивается, что нужно смотреть шире. Раз ты уже оказался выброшен историей в этот глобальный мир, теперь ты просто обязан выживать, выстраивать новые отношения; если ты веришь в глобальный мир, ты должен научится жить в глобальном мире заново, с Россией или без нее. Тем более, что отчасти ты всегда сам несешь Россию в себе. Не только Россию, но и часть Петербурга, например. Для меня это тоже очень важная идентификация. Поэтому мне кажется, что для политических философ это возможность переосмыслить свое существование в глобальном профессиональном сообществе на новых принципах.

51Евгения Бондаренко: Одной из перспектив будет возможность реализации исследовательских программ, которые будут продолжением нашей работы с Гренобльским университетом, вообще с французскими коллегами. У нас есть большие планы по поводу лингвистических тематик, которыми занимается группа GREMUTS, с которыми мы работаем в рамках программы поддержки украинских ученых, имеющих статус беженцев, PAUSE. Эколингвистическая тематика для нас очень близка. В узком понимании, эколингвистика — это наука, которая занимается охраной языка. А в широком понимании — это наука, которая защищает человека от языка, то есть от языковых воздействий, различного рода агрессии. Мы видим в этом огромную перспективу для нашей страны, потому что я себя не мыслю без работы в моем родном университете, я считаю себя сотрудником Каразинского университета до сих пор, и буду считать. Перспектива в этой связи состоит в том, чтобы расширить международные контакты за счет реализации этих проектов.

52Второе касается моей исследовательской темы, а именно возможности самоидентификации украинца, как русскоязычного, так и украиноязычного, возможности экстраполяции обоих этих понятий, возможности построения новых когнитивных структур. Здесь я вижу перспективу для собственно моего предмета. Лингвистика в чистом виде несколько утратила актуальность, она обязательно имеет прикладной потенциал. В данном случае это политическая лингвистика, которая имеет очень много областей соприкосновения с политикой, но, тем не менее, остается лингвистической наукой, наукой об обществе и языке, им формируемом. Именно это мне кажется очень перспективным для моих исследований.

53Михаил Велижев: Это самый сложный вопрос. Что касается моей собственной профессиональной судьбы — у меня нет ответа. Мне нужно довести до ума некоторое количество собственных исследований, которые я начал пять-шесть лет назад. Практического смысла эта деятельность скорее не имеет. Она имеет значение в рамках моей собственной научной биографии.

54Что касается дисциплины, то ее судьба видится мне печальной; русская политическая мысль 19 века, по большому счету, никому не нужна. Война дала дополнительную мотивацию для того, чтобы ей не заниматься. При всем том, я остаюсь до сих пор сотрудником издательства «Новое литературное обозрение», частного издательства гуманитарной литературы в Москве. Я являюсь соредактором серии под названием «Интеллектуальная история», у которой есть две подсерии: одна посвященная микроисторическим исследованиям, вторая — классикам итальянской гуманитарной мысли. И эту работу — ее можно назвать научно-просветительской, — я продолжаю делать с большим энтузиазмом. Речь идет, кстати, не только об исследованиях, связанных с интеллектуальной историей России, но и о текстах, которые были написаны совершенно не о России и не по-русски. Это переводческая деятельность: я сам перевожу с итальянского языка и организую издательский процесс. Пока у нас есть такая возможность, мы будем это делать. Вероятно, именно такой вклад мы можем сейчас внести в интеллектуальную жизнь России.

55В остальном, повторю, мне еще предстоит определиться с тем, что делать в научном смысле. Кое-что, как я уже сказал, мне предстоит довести до ума и до публикации, но я с некоторым страхом предвижу тот момент, когда старые запасы иссякнут и мне придется решать, куда двигаться в будущем.

56Людмила Гармаш: My professional future as a Russianist is uncertain in the near future. At least in Ukraine, as Ukrainian academics are not only discouraged from writing research papers in Russian but even from quoting Russian-language sources. I hope these restrictions are temporary, but we are currently grappling with a pressing language problem that has persisted, either openly or covertly, for many decades, if not centuries. It cannot be resolved overnight. As a result, I had to review my professional identity and have chosen to concentrate on contemporary Ukrainian and world literature.

57Андрей Костин: Вопрос очень сложный, разнообразный. Я начну с ответа про дисциплину. Все зависит от того, как определять дисциплину. Но я попробую зайти с общего. В конце 2022‑го года моя жена, специалист по университетской истории, устраивала семинар, который был посвящен тому, что происходило с профессурой Казанского университета и гуманитариями Казанского университета после революции 1917 г. Один из докладов рассказывал о том, что не осталось никого из профессоров. Те, кто остались, даже если они не были репрессированы, были вынуждены уйти из науки к концу 1930‑х годов. И никто из них не остался с теми темами, которыми они занимались, до события трагедии. Это с одной стороны. С другой стороны, доклад делал человек, получивший образование в этом самом университете, на семинаре, который проводил другой человек, получивший образование в самом университете (то есть моя жена). И мы знаем из прошлого, что университетские системы умеют как-то перемалывать и воспроизводить знания, просто потому, что сама институция направлена на то, чтобы производить какие-то дисциплины. Поэтому, с одной стороны, я знаю, что независимо от того, что я уехал, Миша [Михаил Велижев] уехал, Света [Светлана Маслинская] уехала, кто‑то еще, — кто-то остался, и какая-то дисциплина, несомненно, будет (вос)производиться. И люди, с которыми можно, интересно говорить, конечно, останутся. Это если говорить о том, что будет происходить в России.

58Если смотреть на будущее дисциплины с точки зрения того, будет ли в ней кто-нибудь, с кем можно было бы поговорить о том, что тебе интересно и что ты хотел бы делать, — в этом я не уверен. Для меня за последние четыре-пять лет самый осмысленный опыт с точки зрения своей дисциплины были группы по чтению, которые читали разные тексты, находящиеся очень далеко от канонического набора русских текстов. Алексей Евстратов, например, участвовал в моей серии чтений по России 18 века. В основном читали тексты, никогда никем не читавшиеся и не обсуждавшиеся. Мне бы хотелось, чтобы я и люди вокруг меня воспроизводили интерес к архивной части культурного наследия, вербального наследия, созданного на русском языке, которое включает такое разнообразие текстов, точек зрения, способов письма, которого хватит навсегда. Мне бы хотелось, чтобы интерес к тому, что можно назвать литературой, не ограничивался какой-либо общей, пусть даже для отдельной группы, установкой на определенные ценности; чтобы было возможно показывать людям возможность нахождения красоты — важного, нужного и интересного, волнующего — в любом проявлении словесной культуры. Не уверен, что за это когда-нибудь будут платить деньги, достаточные для того, чтобы выжить. Поэтому в своем профессиональном будущем я совсем не уверен.

59Светлана Маслинская: Я все-таки скажу, что я, в отличие от Андрея [Костина], хотела бы остаться в научной профессии. Но в то же время я согласна с Михаилом [Велижевым], что «будущее» звучит как совершенно фантастическое слово в нашем контексте. Но я оказалась здесь, потому что хотела сохраниться. Это был главный мой посыл, как, может быть, и многих здесь, когда мы вырвались оттуда в ужасе, — сохранить себя для того, чтобы принести какую-то пользу там. Потому что те люди, которые там сейчас зажаты, чтобы эти люди могли иметь голос, журнал, главным редактором которого я являюсь, — «Детские чтения», — мне кажется очень важной площадкой для объединения их с коллегами, которые в Европе и в Америке продолжают изучать детскую литературу. Эта миссия схожа с миссией Михаила [Велижева] по объединению людей вокруг знания, помощи им опубликовать это знание на русском языке (а не на других замечательных языках, безусловно, тоже являющихся языками науки). Хотелось бы, чтобы русский язык остался языком науки.

60Второе. Что произошло со мной в момент отъезда из России. Я двадцать лет не уставала изучать жизнеописания пионеров-геров и рассказывать о том, как устроена пропаганда, как устроена пропаганда детской смерти, что такое мобилизационный нарратив, как он реализуется, в каких сюжетных структурах. В какой-то момент у меня это было ощущение, что я их так хорошо знаю, что, если меня разбудишь посреди ночи, я могу прочитать лекцию о пионерах-героях в любой аудитории: дети, взрослые, неважно. И когда 24‑го числа утром это все случилось, стало понятно, что я пропустила этап и что в какой-то момент, лет, может быть, шесть или семь назад, мои интересы несколько сместились с них. Я стала заниматься историей идей о детской литературе. Мы с Андреем [Костиным] вместе занимались компаративными исследованиями в области детской литературы, русско-немецкими связями. Мне стала интересна скорее история идей, история осмысления детской литературы, критика детской литературы и т.д., и т. п. Проснувшись в прошлом году, я поняла, что они возвращаются… У меня была статья о том, как пионеры-герои возвращаются из пепла. Воскрешение умерших. И я поняла, что мне придется к ним вернуться. И еще раз об этом подумать на новом этапе своего научного развития и написать об этом исследование (если получится, то книгу), о том, как устроено вот это все, с чем мы имеем дело.

61Валерия Николаенко: Начну с комментария по поводу своего профессионального будущего. Я вижу его, безусловно, в Украине; я вижу его в Харькове, в своем родном городе. Война помогла сформировать это понимание, что хочется вернуться и работать именно там. В своих планах личных и профессиональных я исхожу из своей неквалифицированной уверенности, что Украина закончит войну и что все-таки будет возможно для нас продолжать работу. До войны был курс на европейскую интеграцию. Я думаю, что он благополучно продолжится, тут у меня нет беспокойства. Что меня тревожит? Глядя на своих коллег, глядя на студентов, мне кажется, что интенсивность работы сейчас очень высокая, потому что много людей уволились, много людей находятся в разных сложных ситуациях. При этом мы должны выдавать даже больше, потому что очень активно идет и интеграция, и реформирование, и т.д. Мне кажется, что мои коллеги и я, и наши студенты, — все работают сквозь травму, через не могу. Опыт войны пока не был проработан. Все происходит вот так, по живому, сквозь этот опыт. В чем-то это хорошо, это мобилизует. Это, знаете, как бег на адреналине. Меня немного беспокоит что будет после окончания войны. Я ожидаю некоторого отката в мотивации, и нашей, и студентов. Мне кажется, что об этом стоит подумать.

62У меня есть небольшой комментарий по поводу цензуры русскоязычного контента. Мы говорим о литературе и о литературном процессе, с академической стороны или со стороны его участников. Но чтение — это частная практика, не стоит сбрасывать со счетов запрос читателей. В аудитории, с которой я постоянно работаю, — наши студенты в Харькове, многие из которых оставались русскоязычными до полномасштабного вторжения, — я вижу однозначный эмоциональный запрос на чтение на украинском языке. Кто‑то из них читает качественную современную украинскую литературу, кто‑то читает украинские переводы young adult fiction, но независимо от качества контента суть в том, что они читают на украинском. Это наши эмоциональные запросы, которые обусловлены ситуацией, в которой мы находимся. Это комментарий к руминациям о том, что русскую культуру каким-то образом притесняют. Ее не столько притесняют в результате целенаправленных усилий, сколько это последствия объективной ситуации. Почему мы не хотим читать на украинском языке — понятно. Потому что у кого‑то русские снаряды квартиру развалили, у кого‑то кого‑то из близких убили. Я думаю, что это в значительной степени эмоциональный, стихийный процесс, который обусловлен ситуацией, а не внешним контролем.

  • 17 В беседе также принимал участие Александр Филиппов. См.: «Науки о тексте и науки о действии. Круглы (...)

63Павел Арсеньев: С моей точки зрения, мы переживаем не просто некий досадный момент для судьбы так называемой «русской культуры». И, более того, это далеко не самое страшное, что происходит сейчас, — если учитывать то, что происходит в Украине, о чем уже было сказано некоторыми предыдущими ораторами. Но если мы говорим здесь как специалисты по русской культуре, то у меня есть некоторые предположения касательно будущего дисциплины, изучающей культуру, существующую на русском языке. Мне кажется, у нее есть ровно один шанс для выживания: если она сделает эпистемологические выводы из наличного чрезвычайного положения, то есть окажется способна совершить некоторую методологическую ревизию, о которой я начал говорить в предыдущей реплике. Я бы сказал, что мы должны не просто переждать несколько поколений, дожидаясь какого-то другого отношения к нашему объекту исследования (хорошенькое занятие! что, собственно, мы будем делать эти несколько поколений?). Скорее мы должны активно использовать этот шанс для эпистемического передела, как я это называю в схожем круглом столе с Сергеем Зенкиным, Михаилом Маяцким и Олегом Хорхординым, ссылку на который я переслал в чате17.

  • 18 Точнее — персонажи Шаламова, представители воровской культуры.
  • 19 Этим эпизодам литературной истории были посвящены мои выступления в течение этого [2023] года в Гре (...)

64Если перейти к более эссеистическому жанру, то я бы сказал, что с этого момента (хотя я, повторю, занимался эпистемологической ревизией и раньше — в диссертационной работе) совершенно точно многим стало очевидно, что больше никакой розановщины, никакого культурного самолюбования на русском языке быть не может. Теперь ВПЗР, или «великий писатель земли русской», как Тургенев однажды предложил называть себя Толстому, это аббревиатура, указывающая на забавную зверушку, а не трансцедентальный субъект. Скорее пишущее животное, размещенное в отдельном помещении (для безопасности близких, в том числе) и подключенное к той или иной аппаратуре, в которой оно играет роль белкового элемента, как было в случае провальной встречи Толстого с фонографом. Удачной моделью для описания может быть и механическая кукла, которая может тачать сапоги, как это сделал однажды все тот же Толстой по заказу Фета, а может «тискать рóманы», как это называл Шаламов18. То есть нечто, принимающее производственную эстафету по обработке целлюлозно-бумажной продукции и, может быть, повышающее ее стоимость путем нанесения неких буквенных узоров на бумажную продукцию, которая, может даже экспортироваться на Запад, как было в усадьбе Тургенево, где брат писателя владел бумажным заводом, а сам Иван Сергеевич писал во флигеле этого завода19.

65Наконец, нормальной «национал-предательской» формулой культурной ревизии могло бы быть следующее (раз речь зашла о конкретных именах и персонажах): «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и прочих и прочих с русского военного корабля». Этот жест преодоления русскоязычной культурой себя самой — в пользу более демократической и революционной версии был впервые озвучен, как вы знаете, в манифесте футуристов «Пощечина общественному вкусу». Тогда, впрочем, речь шла о «корабле современности» и праве на «непреодолимую ненависть к существующему до них языку», — дословная цитата. Теперь у нас другой корабль на кону и другие предложения по маршрутизации его, а право на непреодолимую ненависть приходится отстаивать уже конкретно по отношению к русскому языку. Хотя, мне кажется, это не требует оправданий и является совершенно естественным, если хотите, культурным инстинктом. Впрочем, синтаксис вот этой новой формулы сохраняет некоторую неоднозначность. Совершенно не очевидно, что мы делаем, спасаем ли мы их — Пушкина, Достоевского, Толстого и пр., и пр., — бросая с этого корабля, отправленного по известному адресу, или, наоборот, посылаем вместе с ним. И к чему, собственно, должна вести эта спецоперация — к освежению восприятия культурной агентности, ревизии классических авторов, которые теперь, кстати, признаны «иностранными агентами» в самой России, — или к суду над культурной традицией, как имеющей в своем основании ядро культурного империализма? Это развилка для этого самого корабля и вопрос, который я предлагаю оставить пока открытым, чтобы опять же не сводиться к слишком простым формулам.

Haut de page

Notes

1 Я признателен Николаю В. Кононову за техническую помощь в расшифровке круглого стола. Примечания в тексте принадлежат редактору, за исключением специально оговоренных случаев.

2 Реплика Ореста из пьесы Ж.-П. Сартра «Мухи» (III, 3).

3 См. мою «Лабораторию политики одиночества» на сайте <www.odinochestva.net>.

4 Речь идет об обращении, записанном Владимиром Зеленским 25 февраля 2022 г. См., напр.: <www.svoboda.org/a/31723582.html>.

5 В 2018 или 2019 году должности заведующих отделами в ИРЛИ РАН были упразднены и все они были переименованы в научных сотрудников. В соответствии с руководящими министерскими документами, без этого изменения в круг обязанностей заведующих отделами невозможно было включать академическую работу, и они не смогли бы получать надбавки за академическую работу. Прим. автора реплики.

6 Тут, впрочем, и моя вина — мне предлагали несколько раз в ту неделю, что прошла от объявления о ликвидации отдела до начала ремонта в его бывшей комнате, организовать вывоз своих вещей, но у меня не нашлось для этого сил. Прим. автора реплики.

7 Международные конференции под патронажем Study Group on Eighteenth-Century Russia, основанной в Великобритании в 1968 г., устраиваются с 1977 г.: <www.sgecr.co.uk/conferences.html>.

8 XI Международная конференция Группы по изучению России восемнадцатого века прошла онлайн с 10 по 14 июля 2023 г. Андрей Костин не принял в ней участия. См.: <www.sgecr.co.uk/conferences/sgecr2023.html>.

9 Отсылка к выступлению Вальтера Беньямина в Институте изучения фашизма в Париже 27 апреля 1934 года. См.: Вальтер Беньямин, «Автор как производитель», Философско-литературный журнал «Логос», 4(77), 2010, 122‑142.

10 См.: <www.trans-lit.info/vypuski/25-net-slov>.

11 Brent J. Steele, Ontological Security in International Relations: Self Identity and the IR State, London: Routledge, 2008.

12 Речь об онлайн-семинаре «Сильные тексты», который проходил с мая 2020 г. по до февраля 2022 г. при поддержке «Полит.ру» и куратора Дмитрия Ицковича. Открытый семинар проходил в Zoom’e, с параллельной трансляцией в Youtube. Неизменными ведущими всех шести сезонов были Олег Лекманов (тогда – профессор Школы филологии факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, Москва) и Роман Лейбов (ассоциированный профессор отделения славянской филологии Тартуского университета).

13 Семинар о стихотворении Лосева «Фуко» состоялся 16 октября 2021 г.: <www.youtube.com/live/48uH0lkeBrE?si=LYQLVjBzXs1IDCzo>.

14 См.: Андрей Костин, Степан Попов, «Конец дисциплины. О чтении гомофобных стихов, силе, каноне и беседах», Colta.ru, 28 октября 2021, <www.colta.ru/articles/literature/28698-andrey-kostin-stepan-popov-seminar-silnye-teksty-lev-losev-fuko-gomofobiya>.

15 Laure Thibonnier, Svetlana Maslinskaia et Bella Ostromooukhova, « Dire ou ne pas dire les traumatismes historiques et l’homosexualité dans la littérature jeunesse contemporaine en Russie », ILCEA, 52, 2023, <https://doi.org/10.4000/ilcea.17925>.

16 Павел Арсеньев был задержан в Петербурге 12 июня 2013 г. на митинге в поддержку политически репрессируемых, где они читал стихи (<https://ovd.info/express-news/[…]/v-peterburge-na-ne-mitinge-oppozicii-zaderzhan-poet-pavel-arsenev>; <https://paperpaper.ru/papernews/2013/6/13/arsenev-mat/>). Суд приговорил его к штрафу.

17 В беседе также принимал участие Александр Филиппов. См.: «Науки о тексте и науки о действии. Круглый стол», Новое литературное обозрение, 6(178) 2022, 64‑97, <https://www.nlobooks.ru/upload/iblock/25d/НЛО178_fin.pdf>.

18 Точнее — персонажи Шаламова, представители воровской культуры.

19 Этим эпизодам литературной истории были посвящены мои выступления в течение этого [2023] года в Гренобле, а сейчас готовятся публикации в изданиях Университета. Прим. автора реплики.

Haut de page

Pour citer cet article

Référence électronique

Алексей Евстратов, « Круглый стол «О научных занятиях на фоне войны» (Université Grenoble Alpes, 15 мая 2023 г.). Вместо послесловия »ILCEA [En ligne], 53 | 2024, mis en ligne le 01 février 2024, consulté le 26 février 2024. URL : http://journals.openedition.org/ilcea/18573 ; DOI : https://doi.org/10.4000/ilcea.18573

Haut de page

Auteur

Алексей Евстратов

Univ. Grenoble Alpes, ILCEA4, 38000 Grenoble, France

Haut de page

Droits d’auteur

CC-BY-SA-4.0

Le texte seul est utilisable sous licence CC BY-SA 4.0. Les autres éléments (illustrations, fichiers annexes importés) sont « Tous droits réservés », sauf mention contraire.

Haut de page
Rechercher dans OpenEdition Search

Vous allez être redirigé vers OpenEdition Search