Navigation – Plan du site

AccueilNuméros53Русская периодическая печать прот...

Русская периодическая печать против Чаадаева: (не)известная статья князя Элима Мещерского

Les périodiques russes contre Čaadaev : un article (mé)connu du prince Èlim Meŝerskij
Russian Periodicals against Čaadaev: An (Un)Known Article by Prince Èlim Meŝerskij
Михаил Велижев
Traduction(s) :
Les périodiques russes contre Tchaadaev : un article (mé)connu du Prince Èlim Meŝerskij [fr]

Résumés

Le présent article est consacré à l’analyse de l’article « Lettre d’un Russe à Paris (de la Quotidienne) » publié en 1836 dans le journal pétersbourgeois L’Abeille du Nord (Severnaâ pčela). L’étude répond aux trois questions suivantes. Premièrement, qui est l’auteur de la « Lettre d’un Russe à Paris » ? Deuxièmement, comment ce texte s’inscrit‑il dans le contexte des discussions politiques de l’année 1836 ? Enfin, quelle est la relation entre la « Lettre d’un Russe » et la première « Lettre philosophique » de Pëtr Čaadaev, l’un des textes clés de l’histoire intellectuelle russe du xixe siècle ?

Haut de page

Texte intégral

1. Атрибуция текста

1Публикация первого «Философического письма» Петра Чаадаева в журнале «Телескоп» — одно из центральных событий русской интеллектуальной истории XIX в., изменивших политико-философский ландшафт эпохи. Между тем история дискуссий вокруг чаадаевского текста по-прежнему полна лакун. Заполнить одну из них — задача настоящей статьи.

2Как известно, император Николай I запретил какое-либо публичное обсуждение «Философического письма». Однако распоряжение монарха фактически сразу же оказалось нарушено, причем прежде всего официальными изданиями. Разумеется, речь шла о намеках и аллюзиях на творение Чаадаева, прямо его никто не упоминал. Тем не менее отсылки к опубликованному в «Телескопе» произведению носили явный характер — именно так Чаадаеву отвечал, например, Андрей Краевский в своей статье «Мысли о России», вышедшей в начале 1837 г. (подробнее см.: Велижев, 2022: 57–77). Наша статья посвящена еще одной — на этот раз скрытой — реплике на первое «Философическое письмо».

  • 1 Краткий анализ статьи см.: Mazon (1964: 404–405).

3Эта реплика появилась в статье «Письмо Русского в Париж (Из Quotidienne)», опубликованной в 273‑м и 274‑м номерах петербургской газеты «Северная пчела», издававшейся Фаддеем Булгариным и Николаем Гречем (от 28 и 30 ноября 1836 г. соответственно)1. Ниже мы постараемся ответить на три вопроса. Во-первых, кто был автором «Письма Русского в Париж»? Во‑вторых, в чем состояли особенности этого текста в контексте остальных политических материалов «Северной пчелы» 1836 г.? И, наконец, в-третьих, — какое отношение «Письмо Русского» имело к «Письму философическому», напечатанному Чаадаевым и Николаем Надеждиным в «Телескопе»?

4Автор «Письма Русского в Париж» скрылся за криптонимом «***», но тем не менее атрибутировать публикацию возможно. Сочинение принадлежало князю Элиму Мещерскому, дипломату и литератору, бывшему русскому агенту в Париже и корреспонденту министерства народного просвещения (см. о нем: Мазон, 1937; Снытко, 1984). Оснований для атрибуции несколько.

  • 2 Мазон справедливо датировал текст 1836 г.

5Во-первых, сам текст «Письма». Впервые статья появилась на страницах французской роялистской газеты «La Quotidienne» 13 ноября 1836 г. под заголовком «Voyage à Moscou, par un Russe». В публикации говорилось, что письмо получено от «русского ученого» («savant russe») и представляет большой интерес для европейской публики (Meŝerskij, 1836: 1). Текст опубликованного в «Северной пчеле» перевода почти дословно следует оригиналу. Авторство Мещерского никак себя не обнаруживало (сочинитель прибег к криптониму «*****»), однако идентичная статья была напечатана в 1964 г. Андре Мазоном по рукописи из архива Мещерского, имевшей заглавие «La découverte de Moscou par un Russe» (Mazon, 1964: 405–411)2.

  • 3 О В. А. Муханове подробнее см.: Чагин (2007: 175–200); Саводник (1927).
  • 4 ОПИ ГИМ. Ф. 117. Оп. 1. Ед. хр. 131. Л. 4–5: «Hier j’ai lu l’article du P. Meschersky sur Moscou. I (...)

6Мазон не знал, что текст Мещерского прежде появился в «La Quotidienne» и в «Северной пчеле». Между тем, — и это второе основание атрибуции — некоторые современники князя Элима были уверены, что именно он являлся автором «Письма». Прямое указание на статью с объявлением имени сочинителя содержится в одной из дневниковых записей Владимира Муханова, дворянина, жившего в Москве, но хорошо осведомленного о петербургских делах благодаря семейным связям и широкому кругу знакомств3. 1 января 1837 г. Муханов записал: «Вчера я прочел статью кн. Мещерского о Москве. Мне показалась, что она излишне многословна и содержит более трескучих и громких фраз, нежели мыслей»4 (далее следовал развернутый отзыв). Не вполне понятно, читал ли Муханов Мещерского в «La Quotidienne» или в «Северной пчеле», но нет сомнений, что речь шла именно об интересующем нас тексте.

7В финале дневниковой записи Муханов замечал: «Упрекну к<нязя>. М<ещерского>., зачем он припомнил словечко госпожи де Сталь? Ему следовало сделать это лишь с одной целью — возразить сей известной даме, однако же он от сего воздержался». В одном из заключительных фрагментов «Письма» говорилось:

Друг мой! не верь, что пришел конец Европе, доколе мы на ваши вопли о свободе и равенстве, отвечаем восклицанием: за Бога и Царя! Это не есть счастливый случай, как утверждала Госпожа Сталь. Твердость России не от случая зависит. Государи сменяются, но любовь к Государю, чувство верноподданническое остаются те же: идеи живут веками. (Мещерский, 1836: 1094)

8Мещерский и Муханов имели в виду знаменитый фрагмент из второй части «Десяти лет в изгнании» (1821), где г‑жа де Сталь описывала свой разговор с Александром I в Петербурге в 1812 г.:

Император Александр с жаром рассказывал мне о своей нации и о том, на что она способна. Упомянул он и о своем — известном всему свету — желании улучшить участь крестьян, до сих пор находящихся в крепостной зависимости. «Ваше величество, — отвечала я, — в вашей империи конституцией служит ваш характер, а порукой в ее исполнении — ваша совесть». — «Даже если это правда, — возразил он, — человек — не более чем счастливая случайность». Великолепные слова, каких, я полагаю, не произносил до сего дня ни один самодержец! <…> В Петербурге, например, вельможи исповедуют принципы куда менее либеральные, чем сам император. (Сталь, 2017: 156)

  • 5 Об истории самой фразы см. комментарий В. А. Мильчиной, в котором упоминанается текст Мещерского: С (...)

9Если г‑жа де Сталь изображала Александра I одиноким в своих свободолюбивых устремлениях монархом, далеким от крепостных рабов и самовластных вельмож, то Мещерский, напротив, рисовал картину полного единения императора и его народа, на что и обратил внимание Муханов. Вера Мильчина в своем комментарии к переводу «Десяти лет в изгнании» указывает, что mot Александра фигурировало во французском тексте Мещерского, опубликованном Мазоном5. Дополним наблюдение Мильчиной: полемическую отсылку могли увидеть читатели «La Quotidienne» и «Северной пчелы» уже в ноябре 1836 г.

10Разумеется, история публикации текста нуждается в дополнительных уточнениях: так, не вполне понятно, шла ли речь о переводе или об автопереводе на русский язык. Остается открытым и вопрос о том, как материал попал в издание Булгарина и Греча. Однако по сумме аргументов нет никаких сомнений, что автором «Письма» был именно Мещерский. Обратимся теперь к анализу статьи.

2. Авторская стратегия: двойная адресация

  • 6 Вернувшийся из Европы в Россию Мещерский действительно находился в Москве в этот период, см., напри (...)

11В «Письме» Мещерский рассказывал читателям «Северной пчелы» о своем пребывании в Москве в августе 1836 г., т.е. в тот момент, когда там же находился Николай I, совершавший традиционную поездку по России6. Первая часть статьи была посвящена обоснованию центральной роли Москвы в русской истории. Во второй части автор переходил к разговору о функциях старой столицы в современной ему политике. Мещерский концептуализировал свой сюжет в терминах уваровской триады. Москва репрезентировала «народность» и «православие», синтез которых с «самодержавием» достигал своей кульминации в момент символического соединения императора с его подданными в Кремле. Москва отождествлялась со «святой Русью», дефиниция которой варьировала базовые мотивы официальной идеологии. Интерпретация ключевых понятий имперского национализма сопровождалась отчетливо антизападной риторикой.

  • 7 Отметим попутно, что это утверждение перекликалось с фразой из первого «Философического письма», им (...)

12Мещерский переводил разговор о России и Европе в эмоциональную плоскость: необходимость обратиться к парижскому другу диктовалась «сильным ощущениями» и «душевным восторгом» (Мещерский, 1836: 1091–1092), испытанными автором во время посещения Москвы, центрального места русской национальности. Знакомство с Москвой служило необходимым элементом нравственного воспитания любого русского дворянина, поскольку давало самое лучшее представление о его отечестве: «Москва для нас есть полный курс Религии, Истории, Политики, Искусств и Поэзии!» (там же: 1092). Соответственно, незнакомство с отечеством (причем отечеством как таковым) объявлялось Мещерским основной причиной преступлений, «ниспровергающих царства в нынешнее время», прежде всего во Франции (там же). Россию же, согласно Мещерскому, ожидала «великая будущность». Ее народ не нуждался в заимствованиях из Европы, так как уже жил самостоятельной жизнью и «питался родными ему стихиями» (там же). Адекватным отображением нового могущества России служили ее географические размеры: «ныне Россия бросила свои помочи за Карпатские Горы и за Берингов Пролив» (там же)7.

13После комплиментов в адрес русской народности Мещерский переходил к рассказу о втором элементе триады — православии. Звон московских колоколов уподоблялся им биению «сердца в огромной груди Русского Царства», поскольку «Вера Христианская есть жизненное начало России» (Мещерский, 1836: 1092).

14Следом Мещерский описывал апофеоз русского монарха. Он очерчивал спектр эмоциональных реакций, которые следовало испытывать подданному при созерцании торжественных церемоний. Мещерский вводил органичные политическому патернализму николаевской эпохи семейные метафоры: Москва становилась «вдовицей царей», «матерью» правившего императора, принимавшей его как «сына» (там же: 1093). Он рассказывал, как весть о прибытии государя распространяется в городе, а все категории его жителей радуются и готовятся встречать монарха. Чудесным образом в Москве замирает жизнь и наступает сакральный момент единения с Николаем, требующий полной остановки повседневной деятельности: «Более ста тысяч человек, бросив дела и работы свои, тянутся, идут, едут, бегут на Кремлевскую площадь» (там же). Россию, страну «совершенно исключительную», как считал Мещерский, можно понять только в момент аккламационной поддержки императора его народом.

15Секрет устойчивого политического правления в России заключался в особой монархической семейственности, окрашенной в религиозные тона: «Весь Русский народ есть одно великое семейство, а Император его отец» (там же). Для того, чтобы создать правильное представление о типе господствующих в стране фамильных связей, Мещерский вновь включил в текст элементы фикционального повествования. Он описывал обстановку скромного жилища русского поселянина, где непременно находится лик Христа, а «все дети теснятся вокруг отца, вешаются ему на шею, а на его лице почиет тихое удовольствие, и вся картина подернута очаровательным светом домашнего счастья» (там же). Автор раскрывал свое сравнение и проговаривал, что хижина — это Кремль, святой лик — образа на кремлевских воротах, дети — москвичи, а отец — государь. Созерцание картины наполняет душу каждого русского особым «трепетом». Мещерский обнажал прием и просил своего корреспондента не искать в его словах «мечтаний поэта» (там же). Источником его прозрений выступало не поэтическое воображение, а уверенность в божественном происхождении русской императорской власти и особой исторической и нравственной избранности Николая и его народа.

16Эмоциональная связь подданных с царем, скрепленная семейными и религиозными основаниями, утверждала традицию и отменяла действие писанного права (см. Уортман, 2002: 368–388). Потенциально опасная ситуация прямого контакта между властью и народом оборачивалась грандиозным спектаклем всеобщего единения. При описании кремлевских сцен Мещерский не скупился на яркие метафоры («тысячи голов… склоняются, как колосья, когда проходишь по пашне»; люди как «живые волны») и религиозную лексику («во сретение», «крещение любви») (Мещерский, 1836: 1093–1094). Он подсказывал своим читателям, как именно следовало интерпретировать торжественную процессию в Кремле. Тем более, что сам автор был уверен, что встреча с «Помазанником Божиим» навсегда останется в памяти всех свидетелей политического апофеоза: «всякой… будет рассказывать о том своим детям и внучатам» (там же: 1094). Кульминационной точкой праздника стал ритуальный поклон Николая с Красного крыльца, обращенный к подданным и впервые введенный в церемонию коронации в 1826 г. Наконец в финале статьи, уже изобразив картину николаевского апофеоза, Мещерский обрушился с критикой на ничего не понимавших в политической науке европейцев.

  • 8 О роли сентименталистского языка в николаевской идеологии см.: Уортман (2002: 373–379).

17Текст «Письма Русского в Париж» не богат идеями, собственно, мысль здесь всего одна, однако она выражается с помощью сменяющих друг друга беллетризованных картин народного единения с правителем. Сначала изображается Москва, затем фокус сужается до Кремля, далее мы попадаем в хижину крестьянина, следуем за Николаем I по центру Москвы, обнаруживаем себя в толпе, смотрящей, как император кланяется москвичам с Красного крыльца и т.д. Каждый из локусов становится символом, поскольку значение того или иного предмета или места никогда не равно самому себе, а отсылает к определенному метафизическому принципу, воплощает идеальное представление о нации, власти и «политической Москве», как писал Мещерский. Впечатление навязчивости образов, использованных автором, их тавтологичности, возникает (см. процитированный выше отзыв Муханова) потому, что общий знаменатель у картин народного благоденствия не менялся — аккламация Николая в Кремле, уникальное свидетельство о русской политике, суть которой состоит в особой эмоциональной связи между сувереном и народом, объяснявшейся семейными и конфессиональными причинами8.

18В целом, в содержательном и терминологическом смысле статья Мещерского вполне соответствовала общей линии, которой держались публицисты «Северной пчелы» в 1836 г. (см. Велижев, 2022: 205–206). Впрочем, за одним важным исключением: «Письмо» было наполнено ссылками на труды европейских политических философов. О полемике с госпожой де Сталь мы уже сказали. Кроме того, автор спорил с просветителями, «les philosophes», придумавшими ложные, с точки зрения сочинителя, «права человека» (Мещерский, 1836: 1094). Затем Мещерский поправлял Монтескье. При описании монархии в «О духе законов» тот упустил из виду «закон любви» государя и подданных, служивший важным аргументом при истолковании необходимой для самодержавия народной покорности (там же). Кроме того, автор ввел в текст аллюзию на знаменитый трактат Томаса Гоббса «Левиафан». В подражание Бальзаку, сравнившему Париж с «морским раком», Мещерский сопоставлял Москву с «Библейским левиафаном», «лес» ее колоколен — с «тысячью исполинских рук, простертых на призвание духа Божия, парящего над градом благословенным». Так же «Великая наша Русь» «непрерывно простирает длани свои к Богу». И далее: «Но горе тому, кто с святотатственным замыслом дерзнет приблизиться к Москве» — в этот момент «тысячи рук Левиафана поднимутся, упадут и сокрушат дерзновенных» (там же: 1092).

19Ветхозаветный образ приобретал политико-философское измерение в тот момент, когда Мещерский уподоблял внешний вид русских монархов характерным чертам репрезентированной ими нации: по его мнению, «мужественное» и «грозное» лицо Петра корреспондировало с «гением дикой еще России». Он так описывал центральный эпизод московских торжеств — ритуальный поклон Николая с Красного крыльца:

Дотоле подданные преклонялись пред Государем: теперь Государь изволит кланяться народу. Тогда Монарх становился народом, не переставая быть Монархом; теперь Монарх становится вновь Монархом, не преставая быть членом семейства, волнующегося у ног его. <…> какая величественная, грозная картина — две исполинские силы предстают одна другой, сила умственная силе физической… один человек, дающий направление шестидесяти миллионам, и шестьдесят миллионов, движущихся как один человек; наконец могущество и общество, две соревнующиеся силы, здесь сближаются, сливаются в одну, составляют одно целое, которое можно назвать, как угодно, и Императором Николаем, и Россиею. (Там же: 1094)

20Упоминание Левиафана, тезис о физическом воплощении в облике монарха свойств народа и образ единства многих в одном, как мы предполагаем, мог вызвать в памяти знаменитую гравюру Абрахама Босса, помещенную на фронтиспис гоббсовского «Левиафана». Осведомленные читатели получали дополнительный аргумент, легитимировавший власть Николая как «земного Бога»: о неотчуждаемости монархического суверенитета, первоначально основанного на договоре, но затем приобретшего необратимый характер.

21Далее, Мещерский иллюстрировал излюбленную мысль Жозефа де Местра о вреде писанных законов в абсолютных монархиях и о важности божественного происхождения власти суверена. Французский философ излагал эту мысль во многих своих сочинениях. Мы процитируем его «Опыт об общем начале политических конституций и других человеческих установлений» (1809). Де Местр рассуждал о монархической власти: «Ибо написано: Я тот, кто творит царей. Это вовсе не церковное изречение, метафора предсказателя. Это буквальная истина, простая и очевидная. Это закон политического мира: Бог создает Государей в прямом смысле слова» (2017: 82). Раз так, то «одно из великих заблуждений… заключалось в посыле, будто политическая конституция могла быть написана и создана a priori» (там же: 84). Источником закона является поставленный Богом суверен, в своей политике следующий укорененной в веках неписанной традиции, любое изменение или исправление которой пагубно. Буквальное воплощение этого принципа Мещерский увидел в сцене гуляния Николая по Кремлю в сопровождении подданных. Он отмечал, что монарх в этот момент окружен народом, однако никто его не охраняет. Отсутствие полицейских, городовых и жандармов объяснялось совершенно в духе де Местра: «Ты забыл, что находишься в России, и что Россия Государство без конституции. Свита Русского Государя есть Вера. Между Царем и народом — один Бог» (Мещерский, 1836: 1093).

22Связь «Письма» с трудами де Местра усиливалась за счет краткого вводного фрагмента, предпосланного публикации в «La Quotidienne» и опущенного при переводе. Издатель (вероятно, Жозеф-Франсуа Мишо) писал, что полученный из России материал свидетельствовал о перевороте («révolution»), совершавшемся в империи Романовых, а единственным человеком, предвидевшим этот переворот, назывался именно де Местр. Из отсылки к де Местру становится понятно, что речь шла о нравственном обновлении подданных и укреплении связи между религией и политикой. Другое дело, отмечал автор преамбулы, что де Местр рассматривал моральное совершенствование исключительно в контексте распространения в Европе католического влияния, чего в России не наблюдалось. Впрочем, «это условие остается в воле Божьей» (Meŝerskij, 1836: 1).

23Как представляется, отсылки к трудам европейских мыслителей носили в «Письме» эклектичный характер и не складывались в непротиворечивую картину: так, сторонник договорной теории Гоббс соседствовал здесь с радикальным критиком этой концепции де Местром. Автор предлагал своим читателям различные типы легитимации абсолютной монархической власти. По всей видимости, эта группа указаний и аллюзий была рассчитана прежде всего на читателей «La Quotidienne», в большей степени способных распознать и оценить идеологические находки Мещерского. Вероятно, значительная часть читателей «Северной пчелы» могла увидеть в Монтескье и госпоже де Сталь просто предвзятых, заблуждавшихся на счет России и неспособных понять ее народ французов, инвективами в адрес которых пестрили газетные публикации тех лет. Однако сказанное не означает, что «Письмо» предназначалось только одним французским читателям. Как мы уже отмечали, статья содержала целый ряд тезисов, отчетливо перекликавшихся и с русским политическим контекстом.

24Напечатанный в «La Quotidienne» и «Северной пчеле» текст Мещерского был посвящен истолкованию самодержавной власти, однако в разных контекстах он, по-видимому, выполнял диаметрально противоположные функции. Публикация во французской газете служила репликой в политико-философской полемике, которую неокатолики вели с либералами, сенсимонистами и представителями других политических объединений. Более того, «Письмо» встраивалось в концепцию православно-католического сближения, предложенную в 1820‑х гг. философом Францем фон Баадером (подробнее см.: Bushkovitch, 1992: 204, 208–212; Вдовин, 2015: 24–25; Лагутина, 2021). Ее горячим сторонником в первой половине 1830‑х гг. был сам Мещерский, поклонник де Местра, предлагавший создать в Париже франкоязычное периодическое издание, способное пропагандировать идею конфессионального альянса под эгидой русского императора (см. Мазон, 1937: 428–434, 450–477). Между тем, та же статья, в переводе напечатанная в «Северной пчеле», вписывалась в прямо противоположную по смыслу идеологию православия, самодержавия и народности, предполагавшую не конфессиональное сближение, а культурный и религиозный изоляционизм. Неслучайно, в русскоязычной версии предваряющий текст фрагмент со упоминанием де Местра и католицизма оказался предусмотрительно снят.

3. Контекст: два «письма»

25Почему же в конце ноября 1836 г. Булгарин и Греч (разумеется, если это была их инициатива) решили опубликовать статью Мещерского, информационный повод к которой (пребывание Николая I в Москве) был уже в прошлом? Император вернулся в Петербург еще в сентябре, а к ноябрю материалы, посвященные путешествию по России, в «Северной пчеле» уже не появлялись. Единственный аргумент, позволявший оправдать столь явную ретардацию, состоит, на наш взгляд, в важности сочинения в контексте каких-либо других — уже более свежих по времени событий. Согласно нашей гипотезе, публикуя текст Мещерского, Булгарин и Греч обращались к первому «Философическому письму» Чаадаева и оспаривали ключевой его тезис о трагическом разрыве между русскими монархами и их подданными, не желавшими следовать по намеченному теми европейскому пути. Напомним еще раз, что любое гласное обсуждение чаадаевской статьи было в тот момент запрещено. Впрочем, издатели «Северной пчелы» однажды уже обошли ограничение, напечатав статью К. Базили «Восток и Запад», отчетливо перекликавшуюся с чаадаевским текстом (подробнее см.: Велижев, 2022: 70–76). Этот материал формально не был никак связан с «Философическим письмом», но в содержательном смысле прямо ему оппонировал. Как следствие, митрополит Московский и Коломенский Филарет (Дроздов) счел «Восток и Запад» ответом на публикацию в «Телескопе» (там же: 70).

  • 9 Атрибутировано Э. П. Мещерскому Д. И. Шаховским, переводчиком цитируемого фрагмента. Более ранняя п (...)
  • 10 В. Сапов замечает, что Мещерский, кроме прочего, стремился «своим отзывом смягчить удар по Чаадаеву (...)

26Аргументом в пользу нашей гипотезы служат переклички между «Письмом» Мещерского и другим его текстом, написанным в ноябре 1836 г. лично для министра народного просвещения Уварова, — краткого резюме восьми «Философических писем», изъятых при обыске у Чаадаева и переправленных в Петербург. В «Письме» Мещерский конструировал ряд своих политических оппонентов: «Сен-Симонисты, Фаланстерианцы, Фурьеристы, последователи Балланша и Бюше, чистые и смешанные республиканцы» (Мещерский, 1836: 1094). Автор соединял в одно целое представителей разных политических сил: сторонников научной религии, республиканцев, социалистов и неокатоликов, сочувствовавших прогрессу. В «Кратком разборе» «Философических писем» он замечал: «Философские и религиозные взгляды автора подходят ближе ко взглядам сенсимонистов, обратившихся к христианству, и идеям Ламенэ, Бюшэ, Балланша и Экштейна, чем к школе де Местра, Бональда, Ботэна или выдающихся немецких католических писателей» (см. Ермичев, Златопольская, 1998: 105–110)9. Большая часть противников Мещерского, названных в статье и в разборе, совпадали: речь шла о сен‑симонистах, Балланше и Бюше. Чаадаев оказывался встроен в ряд французских оппонентов монархической идеи, которую разделял Мещерский, и одновременно отделен от «правильной» неокатолической традиции, восходивший к де Местру10.

27Как считал Мазон, Мещерский читал первое «Философическое письмо» в рукописи и теоретически мог в своем тексте отвечать Чаадаеву, хотя, конечно, и косвенным образом (см. Mazon, 1964: 178; Cadot, 1983: 267). Впрочем, вследствие публикации «Письма русского в Париж» в «Северной пчеле» его полемический потенциал резко возрос: в русском контексте «Письмо» выглядело как консервативная апология самодержавия, написанная «европеистом», т.е. носителем близких Чаадаеву ценностей. В «Кратком обзоре» Мещерский постарался развести чаадаевские идеи и важную для него неокатолическую философию, а в «Письме» из схожих посылок сделал противоположные выводы — о близости уваровской идеологии католическому идеалу де Местра.

28Таким образом, если наша гипотеза верна, то «Письмо» Мещерского необходимо включить в список печатных откликов на первое «Философическое письмо», к фрагменту Базили «Восток и Запад» и к программной статье Краевского «Мысли о России». Как мы уже сказали, неизвестно, благодаря чьему посредничеству «Письме Русского в Париж» оказалось напечатано в «Северной пчеле», однако так или иначе его появление в единственной частной политической газете в России свидетельствует о настойчивом желании отдельных журналистов обойти наложенный монархом запрет на обсуждение ключевых идей первого «Философического письма» в печати.

Haut de page

Bibliographie

Вайскопф Михаил (1993), Сюжет Гоголя. Морфология. Идеология. Контекст, Москва: РГГУ.

Вдовин Алексей (2015), «В поисках «русской идеи»: С. Шевырев и Ф. Баадер на рубеже 1830–1840‑х годов», Русско-французский разговорник, или / ou Les Causeries du 7 septembre: Сборник статей в честь В. А. Мильчиной, Москва: НЛО.

Велижев Михаил (2022), Чаадаевское дело: идеология, риторика и государственная власть в николаевской России, Москва: НЛО.

Ермичев Александр & Златопольская Алла (сост.) (1998), П. Я. Чаадаев: pro et contra. Личность и творчество П. Чаадаева в оценке русcких мыслителей и исследователей: Антология, Санкт-Петербург: РХГИ.

Лагутина Ирина (2021), ««Север стал для меня снежной и ледяной пустыней…»: о несостоявшемся путешествии Франца фон Баадера в Петербург в 1822–1823 годах», Философические письма. Русско-европейский диалог, 4(4), 94–110.

Лемке Михаил (1909), Николаевские жандармы и литература 1826–1855 годов (изд. 2ое), Санкт-Петербург: Издание С. В. Бунина.

Мазон Андре (1937), «Князь Элим», Литературное наследство, Москва: Журнально-газетное объединение, 31–32, 373–490.

Местр Жозеф де (2017), Об отсрочке Божественного Правосудия в наказании виновных, Санкт-Петербург: Алетейя.

Мещерский Элим (1836), «Письмо Русского в Париж (Из Quotidienne)», Северная пчела, 273, 1091–1092; 274, 1093–1094.

Саводник Вадим (1927), «Московские отголоски дуэли и смерти Пушкина», М. Цявловский (ред.), Московский пушкинист, Москва: Никитинские субботники, I, 47–67.

Сапов Вадим & Сапова Людмила (публ.) (1995), «Обидчик России. Дело о запрещении журнала «Телескоп»… (новые документы о П. Я. Чаадаеве)», Вопросы литературы, 1, 113–153.

Снегирев Иван (1904), Дневник Ивана Михайловича Снегирева, том 1, Мoсква: Университетская типография.

Снытко Нина (1984), «Парижский корреспондент (Об архиве Элима Мещерского)», Встречи с прошлым, Москва: Советская Россия, 5, 31–40.

Сталь Жермена де (2017), Десять лет в изгнании, Санкт-Петербург: Крига.

Уортман Ричард Сандерс (2002), Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии, том 1, Москва: ОГИ.

Филиппов Леонид (1974), «Чаадаев подлинный и мнимый», Вопросы литературы, 10, 128–158.

Чаадаев Петр (1836), «Философическия письма к Гже ***. Письмо первое», Телескоп, 15, 275–310.

Чагин Геннадий (2007), Мухановы, Санкт-Петербург: Наука.

Bushkovitch Paul (1992), «Orthodoxy and Old Rus’ in the Thought of S. P. Shevyrev», Forschungen zur osteuropaïschen Geschichte, 46, 203–220.

Cadot Michel (1983), «Čaadaev en France : quelques remarques préliminaires», Revue des études slaves, 55(2), 265–276.

Mazon André (1964), Deux Russes écrivains français, Paris: Didier.

Meŝerskij Èlim (1836), «Voyage à Moscou, par un Russe», La Quotidienne, 318, 1–3.

Tchaadaev Pierre (1970), Lettres philosophiques, adressées à une dame, présentées par F. Rouleau, Paris: Librairie des Cinq Continents.

Haut de page

Notes

1 Краткий анализ статьи см.: Mazon (1964: 404–405).

2 Мазон справедливо датировал текст 1836 г.

3 О В. А. Муханове подробнее см.: Чагин (2007: 175–200); Саводник (1927).

4 ОПИ ГИМ. Ф. 117. Оп. 1. Ед. хр. 131. Л. 4–5: «Hier j’ai lu l’article du P. Meschersky sur Moscou. Il m’a fait l’effet d’être trop délayé et de contenir plus de phrases ronflantes et sonores que d’idées. L’aspect de l’antique capitale, ce sanctuaire de nos grands souvenirs historiques, ce cœur <зачеркнуто — de l’empire> dont les battеmens portent la vie dans toutes les parties de ce vaste et beau pays, cette nationalité qui se reproduit sous toutes les formes au milieu d’un peuple cordial et religieux, ce foyer de notre industrie et de notre commerce, enfin cette attachemement (sic !) de la population à la religion et au chef de l’état pouvoient, j’ose le croire, inspirer des pages plus éloquentes et plus animées de ce sentiment patriotique que fait naître un spectacle si grand et si digne des investigations du philosophe et de l’observateur. J’aime pourtant assez <зачеркнуто: les dernières pages> la partie de cet écrit où l’auteur s’adresse aux écrivains révolutionnaires. Certes, le meilleur argument à opposer à cette école subversive, c’est de faire asister les démagogues au spectacle admirable et attendrissant de l’empereur de Russie entouré de son peuple. Je reproche au P. M. d’avoir rapelé le mot de M‑e de Stal ; il ne devoit le faire que pour combattre l’assertion de cette femme célèbre ; or il s’en est abstenu».

5 Об истории самой фразы см. комментарий В. А. Мильчиной, в котором упоминанается текст Мещерского: Сталь (2017: 410–411).

6 Вернувшийся из Европы в Россию Мещерский действительно находился в Москве в этот период, см., например: Снегирев (1904: 231–234). Вероятно, Мещерский виделся с Чаадаевым и получил от него текст первого «Философического письма». Так, в показаниях Чаадаева по делу о публикации в «Телескопе» (1836) читаем: «Справедливо то, что когда г. Надеждин пришел ко мне и говорил о впечатлении произведенном статьею, и о своем беспокойстве, то я в утешение ему сказал, что князь Елим Петрович Мещерский, человек известный своим благомыслием и служащий при Министре Просвещения, взял у меня подлинник известного письма, чего вероятно он бы не сделал, если бы оно было вовсе непозволительного содержания, и что я Кн. Мещерскому сказал с ним прощаясь, что он может с этим письмом делать что ему угодно» (Лемке, 1909: 428). По‑видимому, встреча состоялась в конце августа — первой половине сентября 1836 года.

7 Отметим попутно, что это утверждение перекликалось с фразой из первого «Философического письма», имевшей, разумеется, обратный смысл: «Чтобы обратить на себя внимание, мы должны были распространиться от Берингова пролива до Одера» (Чаадаев, 1836: 294). Подробнее об идеологизированной русской географии см.: Вайскопф (1993: 406–408).

8 О роли сентименталистского языка в николаевской идеологии см.: Уортман (2002: 373–379).

9 Атрибутировано Э. П. Мещерскому Д. И. Шаховским, переводчиком цитируемого фрагмента. Более ранняя публикация фрагментов разбора Мещерского см.: Филиппов (1974: 136). Оригинальный французский текст см.: Tchaadaev (1970: 191–196).

10 В. Сапов замечает, что Мещерский, кроме прочего, стремился «своим отзывом смягчить удар по Чаадаеву» (Сапов & Сапова, 1995: 70). В частности, он отвел от автора «Философического письма» прямой упрек в революционности. Интерпретация Сапова представляется нам ошибочной: едва ли в задачи Мещерского входила апология Чаадаева, он преследовал собственные цели, о которых мы пишем выше.

Haut de page

Pour citer cet article

Référence électronique

Михаил Велижев, « Русская периодическая печать против Чаадаева: (не)известная статья князя Элима Мещерского »ILCEA [En ligne], 53 | 2024, mis en ligne le 01 février 2024, consulté le 26 février 2024. URL : http://journals.openedition.org/ilcea/18829 ; DOI : https://doi.org/10.4000/ilcea.18829

Haut de page

Auteur

Михаил Велижев

Univ. Grenoble Alpes, CNRS, LARHRA, 38000 Grenoble, France
mikhail.velizhev@univ-grenoble-alpes.fr

Haut de page

Droits d’auteur

CC-BY-SA-4.0

Le texte seul est utilisable sous licence CC BY-SA 4.0. Les autres éléments (illustrations, fichiers annexes importés) sont « Tous droits réservés », sauf mention contraire.

Haut de page
Rechercher dans OpenEdition Search

Vous allez être redirigé vers OpenEdition Search