1Положение писательской группы «Новые амазонки» в русском литературном поле особое: речь идет «о принципиально новой группе писателей — женщин-писателей» (Василенко, 2000). Само название группы (воинственное «амазонство»), а также заявление о своего рода новаторстве указывают на исключительный и уникальный характер «амазонок», стремящихся совершить смелый прорыв в мире литературы.
- 1 В хронологическом порядке: предисловия-манифесты к двум сборникам «Новых амазонок», а именно: Не по (...)
2В настоящей статье мне хотелось бы проанализировать высказывания и размышления1 Светланы Василенко, «своеобразн<ого> историк<а> и идеолог<а> группы» (Улюра, 2008: 1), чтобы понять, как определяли свой статус, свои цели и задачи сами участницы группы: была ли выработана ими строгая концепция «женского» литературного труда? в чем они видели свою уникальность? были ли у них предшественницы? опирались ли «новые амазонки» на опыт «старых» амазонок? Нужно заметить, что Светлана Василенко охотно давала интервью, писала статьи, пытаясь подвести итоги творческой работе литературного содружества писательниц. При этом стоит обратить внимание на тот факт, что сама Василенко признавала, что «концепцию женской литературы» она продумывала не одна:
Группа же «новых амазонок» (не путать со сборником), которая и вырабатывала концепцию женской литературы и новой женской прозы в частности, состояла из нескольких человек: прозаиков Ларисы Ванеевой, Светланы Василенко, Валерии Нарбиковой, Ирины Полянской, Светланы Васильевой, Нины Горлановой, Елены Тарасовой, прозаика и драматурга Нины Садур и поэтессы Нины Искренко. (Василенко, 2001)
3Поиск ответов на поставленные вопросы позволит точнее определить место «новых амазонок» в историко-литературной системе координат, задуматься о литературной преемственности и понять специфику их литературного вызова — однозначная победа «нового» или же скрытое повторение «старого»?
4В докладе, прочитанном в Инсбруке в 1997 году, а также и в перепечатанной статье 2001 года, Светлана Василенко вновь и вновь возвращается к определениям, выработанным в конце 1970‑х – начале 1980‑х годов, цитируя текст предисловия к сборнику Не помнящая зла: «Отвечая на вопросы скептиков, в том числе и противоположного пола, мы говорим вполне утвердительно: женская проза есть <…>. Женская проза есть — поскольку есть мир женщины, отличный от мира мужчины» (Не помнящая зла, 1990: 3).
- 2 Сравните с более поздним интервью 2020 года: «…у нас особый женский мир, который мы хотим донести д (...)
5В статье «Новые амазонки» (2001) идея уникальности женского мира остается неизменным аргументом в пользу существования женской литературы2:
Уникальный мир женщины, мир ее чувств, ощущений, ее миросозерцание, ее объяснение мироустройства, вылившиеся на бумагу, уже само рождало новое направление — направление направлений, называвшееся просто и емко — женская литература. (Василенко, 2001)
6Любопытен тот факт, что, судя по всему, за минувшее десятилетие, с 1990‑ого по 2000‑й год, теоретическое наполнение понятия «женская проза» не изменилось, поскольку Василенко не предлагает иной формулировки, а прибегает к прямому цитированию уже выработанного определения женской прозы и развивает известные постулаты. Подобный прием повтора и ссылки на уже существующий текст повышает статус предисловия-манифеста, закрепляя за ним значение важного, переломного историко-литературного документа.
7Василенко отмечает, что:
- 3 Вероятно, речь идет о книге Адриенны Рич Рожденные женщиной: материнство как личный опыт и социальн (...)
… в этих манифестах «новых амазонок» [предисловия к сборникам Не помнящая зла и Новые амазонки — Ю. М.‑С.] вполне сознательно и определенно выражены идеи радикального феминизма (см. концепцию Адриенны Райх о женской «инакости», уникальности женского мира и женской культуры, противопоставленной установкам классического мужского сознания, в ее статье «О рождении женщины: материнство как опыт и интуиция» (1976)3). (Василенко, 2001)
8Таким образом, речь идет об уникальности женского опыта и очевидной эссенциализации женской и мужской литератур с присущими им определенными характеристиками. Здесь нельзя не согласиться с выводами украинской исследовательницы Анны Улюры, утверждающей, что «Новые амазонки» творят «женск<ий> субъек<т> в его предопределенном отличии от мужского» (Улюра, 2008: 5). Итак, определение женской прозы, по замечанию самой Василенко, отсылает к «радикальному феминизму» Адриенны Рич, при этом за основу берется «не унификация женской идентичности, а артикуляция различных точек зрения» (там же: 6), многогранность женского опыта и разнообразие испытываемых женщиной чувств и переживаний. Сами сборники группы «Новые амазонки» и статья Василенко с одноименным названием красноречиво свидетельствуют о жанрово-тематическом разнообразии и своеобразии талантов новой женской прозы.
9Нужно заметить, что Светлана Василенко не проговаривает всю концептуальную цепочку аргументов, противопоставляющую мужской и женский опыт. В статье Василенко и в предисловиях к сборникам регулярно повторяются одни и те же выражения — «женская проза», «мир женщины, отличный от мира мужчины», «уникальный мир женщины». К тому же очень часто используется притяжательное местоимение «ее», то есть женщины (мир чувств, миросозерцание, объяснение мироустройства и т. д.), что лишний раз доказывает своеобразие женского мира, его уникальность и самостоятельность.
10Определение структуры женской субъективности через категорию «инаковости», «другости» (по отношению к мужскому опыту и миру) было подробно разработано англоязычной феминистской литературной критикой в 1970–1980 годы. Речь идет о трудах Эллен Моэрс (Литературная женщина, 1976), Сандры Гилберт и Сюзан Губар (Безумная на чердаке: женщина-писательница и литературное воображаемое в XIX веке, 1979), Элейн Шоуолтер (Их собственная литература: британские женщины-писательницы от Бронте до Лессинг, 1977), Джоанны Расс (Как скрыть женское письмо, 1983). Постулируемое исследовательницами различие женского и мужского (гендерного, психологического, философского) субъектов приводит к тому, что мужчины не могут декодировать женские тексты, наделяя их негативным культурным потенциалом и прочитывая их как дамские, бабские, женские, «“менструальные”» (Василенко, 2001) истории. Как пишет Ольга Демидова, специалист по гендерным исследованиям: «В результате лежащий в основе женского творчества опыт, маркированный как другой и не подлежащий оценке в рамках традиционного, то есть мужского, опыта, ускользает от понимания критики и остается неучтенным и/или искаженным» (Демидова, 2003: 16).
11Итак, Светлана Василенко вдохновляется идеями англоязычной феминистской литературной критики для описания как своего опыта творца, так и своих коллег — «амазонок», но не выдвигает все теоретические аргументы в защиту своеобразия и независимости женщины-творца.
- 4 «Этим сборником мы должны были доказать, что женская проза так же разнообразна и так же талантлива, (...)
12Но в задачу Светланы Василенко и не входила разработка концептуального инструментария и подробный анализ теоретического наполнения понятия «женская литература», все ее силы были направлены на создание уникального и богатого калейдоскопа художественных текстов4, созданных плеядой женщин-писательниц. По признанию самой Василенко: «Я не теоретик феминизма. Мы практики женской литературы. Я присутствовала на нескольких конференциях и поняла, что феминизм неоднороден. В разных странах он очень отличается» (Василенко, 2020).
13На цели и задачи новой группы писательниц красноречиво указывает выстраиваемый ими метафорический ряд. Во‑первых, четко прослеживается конструирование параллелизма писательство/религия, писательский труд/святое служение:
Мы были фанатиками литературы, фанатиками прозы, для многих из нашего поколения писательский труд — свят, он похож на почти религиозное служение Слову <…> мы были монахинями одного ордена, который назывался — Русская литература. (Василенко, 2001)
14Повторы, использование религиозного лексического поля, стремление к персонификации абстрактных понятий, безграничное почитание литературного пространства, маркированное употреблением заглавных букв, — все свидетельствует о «высокой» цели, единении и готовности пойти на любые жертвы ради успеха задуманного коллективного (женского) дела.
15Во‑вторых, не менее очевиден и военный метафорический пласт, ярко просматривающийся уже в названии самой группы, а также и второго выпущенного художественного сборника — Новые амазонки. Идея военного выступления, своего рода «крестового похода» против писателей-мужчин присутствует в следующем рассуждении Василенко:
Перебирая имена тех писательниц, с кем учились, вспоминая их талантливые, нигде не опубликованные тексты, мы вдруг осознали, что стали жертвами мужского шовинизма, что идет война, что наши жизни, наши судьбы, наша проза — дело всей нашей жизни, растоптаны мужским безжалостным (как на войне, тут не жалели никого, даже самых талантливых) сапогом. Только такие же воинственные и в чем‑то мужские по характеру Толстая и Петрушевская выжили в этой войне благодаря тому, что приняли правила этой мужской игры-войны и перешли на их поле5. (Василенко, 2001)
- 6 «Довольно быстро все женщины — будущие авторы сборника — перезнакомились, а потом и подружились: ве (...)
16Чуть дальше в тексте появится и логическое продолжение военной тематики: «Это была наша первая маленькая, наивная, кое в чем даже смешная, но важная победа в борьбе за независимость» (Василенко, 2001). Как и религиозное служение высокой цели, военная метафорика выводит на первый план идею борьбы за важные ценности, которая благодаря коллективным усилиям, вере в идеал и отсутствию соперничества должна привести к победе6.
17Наконец, не менее важным и продуктивным мне представляется метафорический ряд, связанный с монструозностью, уродливостью, отклонением от нормы, ведь, как напоминает Василенко, на обложке сборника Не помнящая зла:
была изображена лысая женщина. Мы поняли, что это многозначный образ, метафора современной женщины в литературе. Потому что традиционно женщин в литературе изображали Наташами Ростовыми, тургеневскими девушками, то есть существами, которые должны нравиться мужчинам. Как бы предполагалось, что женщина предназначена для мужчины. Вот она вышла из ребра Адама и этим ребром должна быть. Но что мы представляем сами по себе? Если женский образ в литературе изменит вектор своего развития? В повести «Не помнящая зла» миф о женщине разлагается вместе с ее плотью. (Василенко, 2020)
- 7 «Как видим, главные усилия современной русской женской прозы в настоящее время направлены на то, чт (...)
18Об этом же еще в начале 1990‑х годов писала Ирина Савкина в статье «Говори, Мария!», анализируя тексты современной женской прозы и указывая на разрыв между возвышенным женским (литературным) идеалом, созданным писателями-мужчинами, и раздробленным и неоднородным образом женщины, пересотворяемом писательницами7.
19Итак, определение женской прозы, предложенное Василенко, и разработанный метафорический ряд (военный поход, стремление к победе, служение высоким идеалам с большой буквы…) соответствуют друг другу: женские таланты смело и сообща прокладывают себе дорогу в литературном пространстве, которое так долго было закрыто для них.
20В своих статьях Улюра (Улюра, 2007, 2008) подробно проанализировала задачи и стратегии «Новых амазонок», вписав эту группу в литературный контекст стремительных изменений конца XX века и эпоху культурного взрыва 1990‑х годов. Исследовательница много размышляла о противодействии «Новых амазонок» официальной культуре, выводила на первый план политизацию женского и важность преодоления традиционной, «отцовской», линии письма женщинами-писательницами.
21«“Новые амазонки” позиционировали себя как первую литературную группу авторов-женщин, пишущих на русском языке, некую точку отсчета для русской женской литературы. Доля правды в этом утверждении, безусловно, есть» (Улюра, 2008: 16) — так звучит один из выводов, сформулированных литературоведом. Если есть «доля правды», значит, есть и «доля», скажем так, лукавства, игры, сознательно выработанной стратегии в борьбе против патриархатной системы? В таком случае, бесспорно, важно заниматься не столько поисками истинного и ложного, сколько обозначить ряд проблемных узлов, которые могли бы способствовать лучшему пониманию феномена женской прозы «Новых амазонок», а также попытаться воссоздать исторический ряд предшественниц «Новых амазонок», восстановить смысловую глубину многозначного понятия «женская литература».
22Светлана Василенко, вспоминая о зарождении группы «Новые амазонки», пишет:
Как я сейчас понимаю, идеи феминизма держали от нас за семью запорами, боясь их больше, чем идей антикоммунизма, так как они потрясали не только социальные основы, а основы основ мироустройства нашей патриархальной страны. Феминизм был понятием ругательным, им обозначались какие‑то уродливые, противоестественные явления западной жизни, о которых можно говорить только шепотом. Слово «феминистка» звучало как оскорбление.
Тем более интересно понять, как же появилась в столь антифеминистски настроенном обществе группа с такими радикальными феминистскими идеями? (Василенко, 2001)
23Далее она повествует о встрече с Ларисой Ванеевой в Центральном Доме Литераторов в 1988 году, которая и положила начала коллективному «наступлению» писательниц новой женской прозы. В беседе с Марией Косовской Василенко признается, что «Новые амазонки» «плохо понимали, что такое феминизм» (Василенко, 2020), и приходит к заключению:
Я не теоретик феминизма. Мы практики женской литературы. <…> У меня есть свой феминизм. Он состоит в том, чтобы описать жизнь женской души, женского тела, женщины как таковой. Мир женщины во всем его многообразии. Чтобы это было зафиксировано. (Василенко, 2020)
24Круг замкнулся: определение феминизма — своего собственного феминизма, — предложенное Василенко, совпадает со смысловым наполнением понятия «женская проза», выработанного феминистской литературной критикой в конце 1970‑х годов. Речь идет об описании женского мира, женского мировоззрения, женской души, женского опыта.
- 8 См., например, Юкина Ирина И. (2007), Русский феминизм как вызов современности, СПб: Алетейя.
25Нет надобности в том, чтобы восстанавливать многолетнюю историю женского движения в России и борьбу женщин за свои права8, напомню только о существовании женского диссидентского самиздата и о подпольном распространении альманахов Женщина и Россия (1979) и Мария (1980). Юлия Вознесенская в статье «Женское движение в России» (1981), посвященной годовщине существования женского клуба «Мария», пишет о том, что:
Женское движение в нашей стране началось с выхода в сентябре 1979 г. самиздатского альманаха Женщина и Россия под редакцией Татьяны Горичевой, Наталии Малаховской и Татьяны Мамоновой, при участии Наталии Мальцевой, Софьи Соколовой и других, в том числе автора этих строк. (Вознесенская, 1981)
26Вознесенская напоминает о существовании четырех женских журналов (Женщина и Россия, Мария, Далекие — близкие, Надежда), пусть и отмеченных трудной судьбой, но тем не менее отстаивающих интересы женщин и позволяющих услышать женские голоса: в альманахах «говорилось о таких простых вещах, как Церковь, роды, детские сады, семейный быт…» (Вознесенская, 1981).
- 9 См., например, статью Александра Тимофеевского о Кари Унксовой: Тимофеевский Александр (1991), «“Ма (...)
27Известно, что Наталья Мальцева, Галина Григорьева, Татьяна Беляева, Софья Соколова, как и многие другие, преследовались властями, подвергались аффективному шантажу, а в случае трагической гибели поэтессы Кари Унксовой речь шла о возможном политическом убийстве9.
28Красноречива в своей поэтичности «Преамбула» первого выпуска альманаха Женщина и Россия (10 декабря 1979 года, Ленинград):
Как это рождалось?
В страданиях —
как рождается человек!
Как это стало прекрасным?
через печаль —
как лицо человека.
Как пришла к этому?
босиком —
как приходят в возлюбленный город.
Как нашла это? —
трудно —
как находят друзей
как нашла вас
читающих эти строки! (Женщина и Россия, 1979: 7)
- 10 Первый номер альманаха был не так давно переиздан с комментариями. См.: Васякина Оксана, Козлов Дми (...)
29Лирическая героиня этих строк, заявляющая о мучительности проделанного пути (с использованием физиологического сравнения с родами, маркирующими женский экзистенциальный опыт), находит подруг-единомышленниц и, возможно, единомышленников, дабы вместе продолжать начатое дело. Напомню, что в первый выпуск этого ленинградского альманаха вошли не только тексты публицистического характера, но и новелла Ирины Тищенко «Расклейщица афиш», рассказ Софьи Соколовой «Летающие ящеры», переводы стихотворений Махадеви Вармы, выполненные Еленой Шварц, а также поэтическое творчество Татьяны Мамоновой10.
30Не слышны ли в манифестах «Новых амазонок», с их стремлением описать «жизнь женской души, женского тела, женщины как таковой», смысловые переклички и поэтические отзвуки той же самой борьбы, что вела ленинградская редакция альманаха, а вместе с ней и русские женщины конца 1970‑х – начала 1980‑х годов? И почему Светлана Василенко не говорит ни слова о продвижении идей феминизма, начатом представительницами ленинградского альманаха?
31Улюра, частично соглашаясь с самопозиционированием «Новых амазонок» («перв<ая> литературн<ая> групп<а> авторов-женщин, пишущих на русском языке»), поясняет, что:
в период перераспределения власти и становления иерархий — конец 80‑х–начало 90‑х годов — эта группа авторов осуществила попытку занять пустующую нишу «акцентированного женского», знаменуя переход спорадических объединений пишущих женщин от кружковости к публичности. (Улюра, 2008: 16‑17)
32Мне представляется, что новаторство этой литературной группы носит мерцающий, амбивалентный характер. С одной стороны, в переломный исторический момент четко оформленная группа писательниц, выработавшая свои манифесты, на самом деле занимает особое положение в истории русской литературы. И именно об этом пишет Улюра. С другой стороны, уникальный статус группы обладает неоспоримым весом лишь в определенный временной момент, в определенном культурном контексте. Ведь если исходить из определения женской прозы, предложенной Василенко, прозы, построенной на принципах инаковости, радикально отличающейся от мира мужской литературы, то подобное видение вопроса неизбежно снижает историко-культурное новаторство группы «Новые амазонки».
33Василенко заявляет:
Этим сборником мы хотели доказать, что пишущая женщина в наше время — не исключение из правил, а потребность времени — само время нуждается в пишущей и творящей женщине: доказательство — это то, что нас так много, что мы идем группой, не поодиночке. Ни одно время не рождало сразу столько женщин-художников, значит, оно в нас нуждается. (Василенко, 2001)
34Аргументация писательницы понятна, но так ли важен количественный (групповой) критерий? И как вычислить, подсчитать его значимость? И не было ли в истории русской литературы других эпох, которые свидетельствовали о том, что «само время нуждается в пишущей и творящей женщине»?
- 11 См.: Савкина Ирина (1998), Провинциалки русской литературы (женская проза 30–40‑х годов XIX века), (...)
35Если обратиться к творчеству женщин и художественному воссозданию женского взгляда на мир, то можно смело говорить о женской прозе XIX века (с опорой на исследования Савкиной); о новаторстве женщин-творцов Серебряного века (чье творчество подробно изучено Марией Михайловой и Кирсти Эконен); о своеобразии женских голосов русского зарубежья (о которых много писала и пишет Демидова11). И список этот может быть продолжен.
36Любопытно отметить, что при этом сами «Новые амазонки» выстраивали «“феминную традицию” в рамках Большого канона» (Улюра, 2007) и вписывали себя в отечественную историю женского письма:
Эта проза [женская — Ю. М.‑С.] захватывает обширные географические территории, различные социально-бытовые и жанровые сферы: от Жорж Санд до Маргерит Юрсенар и Вирджинии Вульф, от Натали Саррот до Агаты Кристи. Мы не говорим уже о славной отечественной традиции — от графини Ростопчиной до Татьяны Толстой, между именами которых по праву занимают свое место и Авдотья Панаева, и Зинаида Гиппиус, и Ольга Форш, и Вера Панова, и Ия Грекова, и Людмила Петрушевская. (Не помнящая зла, 1990: 3)
- 12 Сравните: «Этим сборником мы хотели заявить о себе как о принципиально новой группе писателей — жен (...)
37Таким образом, можно констатировать наличие противоречивого, мерцающего, амбивалентного, желания — вписать себя в существующую традицию и вместе с тем указать на особое, уникальное, новаторское положение своей группы в истории литературы. С чем связана эта неоднозначная игра с культурно-исторической памятью, с забвением как различных женских движений, так и многообразия женских созвездий в русской литературе? С желанием утвердить и «продвинуть» новую группу? С борьбой за власть, за свои права и символическое превращение из зависимой «дамочки» в кафе ЦДЛ в самостоятельную и самодостаточную писательницу12?
38О «“спасательной”/“поощрительной” функции сборников Не помнящая зла и Новые амазонки (как, впрочем, и создания одноименной писательской женской группы в целом)» подробно писала Улюра (Улюра, 2007). Мне бы хотелось обратить внимание на еще один аргумент, который приводит Василенко:
Мы живем в обществе чрезвычайном: никогда и нигде на протяжении всей мировой истории не было общества атеистического. Никогда и нигде не было народа, в последние двадцать лет не верящего ни во что. Народа, оставленного на самого себя. <…> В первобытном обществе прозаиков не было. Так пусть первым писателем первобытного общества буду я. (Василенко, 2000)
39Уникальность и своеобразие творимого писательницей труда проявляется на поэтическом и тематическом уровнях. Анафорическое использование отрицательных местоимений, усиленное отрицательной частицей «не», указывает на существование уникального мира, лишенного каких бы то ни было ориентиров (первобытное общество), которому нужен свой летописец, свой творец «истори<и> человечества» (Василенко, 2000), фиксирующий превращение пещерного существа в мыслящего живого человека. Писателем-летописцем этого исключительного периода в истории и объявляет себя Василенко.
40В предисловии ко второму сборнику группы, озаглавленному Новые амазонки (1991), уточняется:
Привычка древних прародительниц скакать всегда в авангарде невольно влечет туда же и новую амазонку. Когда она в авангарде — она на коне! <…> Ведя свой род от Гармонии и бога войны Ареса, амазонка генетически предрасположена доискиваться гармонии, что-то круша, а что-то ломая. (Новые амазонки, 1991: 3)
41Совершенно очевидно, что «Новые амазонки» являются преемницами амазонок греческой мифологии, «древних прародительниц», ведущих свою родословную от бога войны Ареса. Попробуем снова расширить историко-литературный контекст и смысловое наполнение понятия «амазонство», дабы проследить, существовали ли другие амазонки в русской литературе или нет.
42Катрин Жери, специалист по истории русской литературы XIX века, отмечает, что одной из амазонок периода русского сентиментализма была, без сомнения, героиня анонимного плутовского романа Русская Амазонка, или Геройская любовь россиянки: Отечественное происшествие, случившееся в продолжение последней против французов кампании в 1806 и 1807‑м годах:
- 13 «À l’image de la célèbre Nadejda Dourova, dont les Mémoires paraitront trente ans plus tard, notre (...)
Подобно знаменитой Надежде Дуровой, Записки которой будут опубликованы тридцать лет спустя, наша амазонка по имени Ольга «носит мужскую одежду и сражается как солдат», а ее эротические приключения описаны достаточно откровенно, что сближает этот текст скорее с массовой литературой или фольклором, нежели с литературой сентиментализма13. (Géry, 2019: 66)
43В замечании французской исследовательницы интересен не только историко-культурный образ русской воительницы, созданный за несколько десятилетий до Записок кавалерист-девицы (1836), но и анализ поэтического аспекта, идущего вразрез с каноном сентиментализма, требующего использования утонченной лексики чувств, метафоры и перифразы.
44Современницы «Новых амазонок», редакторы, издатели и авторы альманаха Женщина и Россия также используют отсылку к амазонству для описания героического поведения женщин. «Когда вырасту, я стану амазонкой!» (Femmes et Russie, 1981: 53) — так отреагировал на рассказ об амазонках один мальчик, когда узнал, что они «одержали победу над греками» (там же). Это восклицание ребенка Ирма Танеева использовала для заголовка своей статьи, указывая тем самым на то, что смена гендерных ролей мужское/женское, активное/пассивное, героическое/негероическое возможна и женское здесь может служить образцом для подражания.
45Так, мы снова сталкиваемся с противоречивым желанием вписать себя в существующую традицию, с указанием на уникальность и значимость собственного статуса, и вместе с тем с очередным забвением-стиранием культурно-исторического и художественного опыта других женщин-творцов.
- 14 Я научила женщин говорить… (Сборник женской прозы в 2т.) [2017], С. Василенко (ред.-сост.), Москва: (...)
46По аналогии может быть прочитано и желание Василенко озаглавить составленный ей сборник женской прозы в двух томах Я научила женщин говорить…14 (2017). С одной стороны, писательница вдохновляется знаменитыми строками Анны Ахматовой и публикует тексты победительниц литературного конкурса имени Анны Ахматовой (Василенко, 2020), а с другой — как и тридцать лет назад, самостоятельно продолжает поиск и продвижение женских талантов, занимая теперь уже пост первого секретаря Союза российских писателей.
- 15 См. подробнее: Maritchik-Sioli Youlia (2020), «Filles d’émigration». Les femmes écrivains russes en (...)
47Замечу в скобках, что в данном случае мы сталкиваемся с любопытным историко-литературным парадоксом. С одной стороны, речь идет о положительном культурно-поэтическом импульсе и идее преемственности в истории русской женской литературы (от Ахматовой к Василенко и далее — к новым женским талантам). С другой стороны, в примере с цитатой из Ахматовой присутствует очередной историко-семантический зазор. Критика русского зарубежья (первой волны) часто противопоставляла поэзию Ахматовой поэзии Марины Цветаевой. При этом Ахматова олицетворяла своего рода поэтический идеал (благородство, мера, изящество, вкус, чистота), тогда как поэтическое творчество Цветаевой в глазах некоторых критиков неизбежно ассоциировалось с безмерностью/чрезмерностью, отсутствием вкуса, кликушеством и телесностью15.
48С историко-критической точки зрения, отсылка к творческому пути Ахматовой, сделанная Василенко, указывает не только на модель для подражания, но и подразумевает противоборство оценочных критериев (мера/безмерность, женственность/бабство, молчание/кликушество, вкус/отсутствие вкуса), выработанных критическим дискурсом русского зарубежья, оживляет давление литературного канона и литературной нормы, что, в конечно итоге, девалоризирует мысль о многогранности и разнообразии женской литературы. Из первоосновы женского творчества имя Ахматовой становится олицетворением нормативного дискурса и поэтической иерархии.
49Можно предположить, что Василенко придерживалась исключительно положительного прочтения приведенной выше цитаты из Ахматовой и оставляла без внимания историческую глубину и неоднозначность подобной ссылки.
50В заключение статьи можно сделать несколько выводов, касающихся феномена женской прозы в понимании «Новых амазонок».
51На основе коллективных манифестов и статей, написанных Василенко, можно констатировать отсутствие мощной теоретической базы, способной описать такой неоднозначный конструкт как «женская проза». Вопросы о женской прозе и критической рецепции (женский стиль/мужской стиль), о женской прозе и поэтике (необходимость или же бессмысленность поиска собственно «женского» языка), о женской прозе и теории субъекта (кто пишет художественный текст?) «Новыми амазонкам» не ставятся и не разрабатываются в концептуально-поэтическом ключе.
52Писательницы «новой женской прозы» сознательно или бессознательно систематически стирают семантическую глубину и неоднородность историко-культурных явлений и пытаются сотворить новый миф, новую легенду с яркой этикеткой — смелые (новые) амазонки первобытного общества, учащие женщин говорить.
- 16 См.: Kelly Catriona (1994), A History of Russian Women’s Writing, Oxford: Clarendon Press.
53Как объяснить это стирание-забвение истории женской литературы? Известно, что английская исследовательница Катриона Келли более тридцати лет назад обратила внимание на повторяющийся факт: как только в русской женской литературе появляется новая модель для подражания, всем предыдущим не остается ничего другого, как кануть в Лету16. А Савкина с опорой на книги Юлии Кристевой (Силы ужаса: эссе об отвращении, 1982) и Нэнси Чодороу (Воспроизводство материнства: психоанализ и социология пола, 1978) объясняет желание стереть историю преемственности попыткой избежать подавляющей силы матери: символическое убийство матери открывает путь к сотворению собственного языка (см. статью Ирины Савкиной настоящего издания).
54Не стоит забывать и о борьбе за власть в литературном поле — борьбе за право писать и иметь достойный статус в творческой иерархии. Не случайно Василенко замечает:
Вот и вся наша группа новых амазонок, теперь уже рассыпавшаяся, старалась спасти этот мир словом. Что‑то у нас получилось. После выхода сборников женскую прозу признали. Женщины могут печататься в России свободно, им никто не скажет, что женщина-писатель — это исключение. (Василенко, 2001)
55При этом нужно отметить, что в борьбе-войне за власть и признание «Новые амазонки» присваивают себе характеристики той системы, против которой они сражаются. Высокое служение идеалу, о котором говорилось в начале статьи («писательский труд — свят», «религиозное служение Слову», «монахин<и> одного ордена», «Русская литература»), отсылает к литературоцентризму (поэт — пророк, книга — икона), к нормативности литературного канона, из которого многие писательницы долгое время были исключены. Василенко отмечала, что над ее писательским призванием посмеивались, называя ее «Светланой Достоевской» (Василенко, 2000). Этот оксюморон недвусмысленно намекал на будущее писательницы в мире «Русской литературы».
- 17 Арбатова Мария (1998), Меня зовут женщина, Москва: Прометей.
56В этом смысле Мария Арбатова, которая также признает существование женской литературы, женского взгляда на мир, гораздо более радикальна в своих определениях: в книге Меня зовут женщина17 она поднимает руку на Литинститут, дабы показать иерархизированность и коррумпированность этого мужского по своей сути высшего учебного заведения.
- 18 Обратим внимание на схожий феномен во французском литературном пейзаже. Исследовательница Дельфин Н (...)
57Желание быть первой писательницей «первобытного общества», желание быть на самом деле услышанной и прочитанной, сказать что‑то свое, особенное, уникальное связано так или иначе с «концепци<ей> Великого Канона, Большой Настоящей Литературы, Великой Русской Литературы» (Савкина, 2006: 11), которая систематически вытесняла женщину-писательницу на периферию литературного поля18. Отнюдь не случайно сравнение женской писательской судьбы с немотой: «Мы это так называли: “Великая немая заговорила”» (Василенко, 2001). Но разве эта «Великая немая» заговорила впервые, разве не было у нее ни одной предшественницы? Марина Цветаева в 1932 году написала на французском языке следующие строки, посвященные «анонимност<и> женского творчества»:
Нет разных женщин, есть одна, всегда та же, есть великая женская Безымянность, вечная Незнакомка (вечная Непризнанная…). Мы узнаем друг друга по мельчайшим приметам и без этих примет. …Я беру на себя право пишущей, ее, женского рода, с немым «е», так долго немым. (Цветаева, 1997: 615)
58Марина Цветаева исходит из грамматических правил французского языка, в котором немая, непроизносимая, буква «е» является признаком женского рода. Но с опорой на французский язык или без — немота, как и уродливость или монструозность, — является одной из постоянных характеристик женского творческого пути.
59Итак, мы снова сталкиваемся с этим мерцающим новаторством писательниц-амазонок «первобытного общества», стремящихся не столько осмыслить подлинную новизну своих деяний, сколько написать, рассказать, прокричать о «жизн<и> женской души, женского тела, женщины как таковой» как можно более полно, подробно, своеобразно и на разные голоса.