- 1 Словосочетания «русскоязычная литература» или «русскоязычная поэзия» могут быть поняты в зависимост (...)
- 2 Вот, например, некоторые подборки и гиды за несколько лет: «Краткий гид по феминистской литературе» (...)
1Рубеж десятилетий, а речь идет о конце 2010‑х — самом начале 2020‑х гг., условно до февраля 2022, был ознаменован громкими заявлениями феминизма и актуализацией фемповестки в русскоязычной литературе1. Можем вспомнить ожесточенные дискуссии о гендерном насилии и спор, который вызвал поэтический текст «Моя вагина» Галины Рымбу в литературном пространстве (Сунгатов, 2021), или посмотреть на то, каким книгам уделяли внимание популярные издания2. Такие дела, медиа «о социальных проблемах, путях их решения и жизни людей в России», даже запустил в 2020 г. спецпроект «Поэтика феминизма».
Я не специалист в современной поэзии, не литературовед и не критик — я журналист портала Такие дела. Для меня стихи — это всегда было про рифму и классический ритм, а не верлибр (когда без рифмы). Но сейчас я понимаю, насколько шире и интереснее современная поэзия, насколько быстро и четко она реагирует на жизнь. Поэтому я хочу рассказать вам о явлении под названием «фемпоэзия», показать, из чего и из кого оно состоит, что там сейчас происходит и почему это важно и интересно,
- 3 Фемписьмо, ф‑письмо и феминистское письмо понимаются нами как полные синонимы.
— писала авторка проекта Мария Бобылёва (2020a). «Я считаю, что фемписьмо3 — это сегодня тот авангард, который завтра станет мейнстримом. На данном этапе оно уже выходит в широкое литературное поле», — утверждала в 2021 г. одна из кураторок Фестиваля феминистского письма Алеся Атрощенко (2021).
2Своего рода литературным триумфом феминизма стали премия Андрея Белого, присужденная проекту «Ф‑письмо» за 2020 г. (соредакторки проекта отказались от нее), и лауреатство Оксаны Васякиной с романом Рана сразу в двух номинациях премии «НОС — 2021».
- 4 Мы не используем принятое в литературоведении понятие литературного течения в связи с его историзмо (...)
3Однако феминизм, каким мы его видим в литературе конца 2010‑х — начала 2020‑х гг., не был гомогенным и однонаправленным движением. Литературное фемпространство моделировалось множеством акторов и порождало ряд несогласующихся друг с другом деклараций. И в целом это движение более всего напоминало волну в том метафорическом смысле, который нередко фигурирует в гуманитаристике («новая волна» в кино, музыке, драматургии и т. д.)4. Добавим, что наш разговор про волны феминизма в русскоязычной литературе не стоит сопрягать с общепризнанной парадигматикой трех волн феминизма в западной культуре и рецепцией их в России (Пушкарева, 2010). В русскоязычном культурном пространстве шли иные процессы, чем на Западе, а потому мы не беремся считать здесь волны, начиная, скажем, с XIX в., только констатируем востребованность феминизма в новейшей литературе.
4При этом мы считаем, что спецификой отечественного литературного феминизма является именно волнообразность, предполагающая внезапное зарождение сплоченной группы авторок практически с ноля, некоторое количество манифестов, художественных текстов, мероприятий и триумфов, затем постепенное размывание повестки — и так до вступления в литературу новой группы авторок преимущественно другого поколения, вооруженной обновленными идеями, ориентированной на новую повестку, а потому также начинающей с ноля. По крайней мере, мы знаем, что «новые амазонки» 1990‑х не апеллировали к опыту диссидентского альманаха Женщина и Россия и журнала Мария 1979 г., а участницы семинара «Ф‑письмо» в Санкт-Петербурге в 2017‒2018 г. по началу не интересовались ни практиками «новых амазонок», ни русскоязычными gender studies 1990‒2000‑х гг. (исключением стали идеи философини и киберфеминистки Аллы Митрофановой, как бы вышагнувшей из 1990‑х прямо в пространство «Ф-письма»). И мы еще не заглядываем ни в ХIХ в., ни в начало ХХ в., не говорим про особенности советской эмансипаторной политики.
5Показательно, как одна из организаторок движения «новых амазонок» писательница Светлана Василенко признавалась:
Мы не знали тогда, что такое феминизм, мы не знали тогда, что в мире существует огромное женское движение, мы не знали, что в мире уже есть такое понятие, как женская литература. Мы изобретали велосипед, думая, что мы изобретаем его первые. Мы все делали с энтузиазмом первооткрывателей. И поэтому, если бы в мире не было бы ни женского движения, ни феминизма, ни женской литературы, их все равно создали бы, создали бы мы в России. (2001)
6Фемволна 1990‑х, действительно, родилась как художественная реакция на догматы и табу советского миропорядка, опознаваемого как патриархальный, как бунт против всего, что сковывало и ограничивало, что наставляло, надзирало и наказывало. И только потом, перейдя в академическое русло, она была вписана в концептуальные рамки и получила интеллектуальное направление. «Сошло на нет возникавшее было феминистическое направление в литературе. Феминизм ушел в область чисто академических исследований — довольно узкую и не вполне определенную, — фиксировал итог этой волны Марк Липовецкий. — Об органическом феминизме женской прозы конца 80‑х — начала 90‑х написаны книги. Но на Западе, а не в России» (2002).
7Участницы фемдвижения 2010‑х гг. также назначали себе совсем иных предшественниц, предполагая в качестве одного из направлений своей деятельности осознанное транспонирование преимущественно западных теорий феминизма и языков феминистского искусства в пространство русскоязычной культуры. Не случайно, заработавший в 2017 г. семинар «Ф‑письмо» (подробнее о нем мы рассказываем дальше) не фокусировался исключительно на литературе — создании и обсуждении текстов, но функционировал в разных образовательных режимах, распространяющихся на кино, философию и т. д.
- 5 То есть факт того, что женщин в стране больше, чем мужчин, особенно в возрасте от тридцати лет и бо (...)
- 6 Гендергэпы — знаки, отделяющие основу слова от окончания и маркирующие гендерную нейтральность язык (...)
8Если говорить о предпосылках формирования новой волны феминизма в российских культурных контекстах во второй половине 2010‑х гг., то их, очевидно, было несколько, среди них не последнюю роль играла российская демография, женский навес5 (Дзарахова & Бостанова, 2022), который рано или поздно должен был инструментализироваться в самых разных сферах: от политики до культуры. Кроме того, новая волна не стала прерогативой России, скорее, наоборот, была привнесена извне. «Новый этап развития женского политического и культурного самосознания разыгрывается сейчас как драма на подмостках истории: за ним наблюдают, обсуждают, одобряют, говорят “посмотрим”, вписывают в существующие или новые исторические сюжеты» (Нижник, 2021: 214). Фемдвижение 2010‑х гг. рождалось на низовом уровне и распространялось вирусным образом: через соцсети, тематизированные порталы, сериалы и активистские действия, которые широко подсвечивались прогрессивными медиа, как например, компания #MeToo, запущенная изначально в Твиттере и превратившаяся в то, что стали называть cancel culture. Или другой громкий кейс — употребление гендергэпов6 и новых феминитивов (поэтка, редакторка, кураторка, директорка, режиссерка, блогиня и т. д.). Все это неизменно вызывало бурные дискуссии в соцсетях. «Не будет преувеличением, если я скажу, что начатый в Украине и позже затронувший другие постсоветские страны флешмоб #ЯНеБоюсьСказати, в рамках которого тысячи женщин рассказывали в социальных сетях о пережитом ими насилии, изменил облик и фокус поэтического письма в России» (Рымбу, 2021: 255).
9Другая предпосылка — готовность авторок не только разбираться с собственными травмами, но и выступать против социальной дискриминации, во многом обусловленная молодостью и желанием изменить мир, построенный на принципах насилия. «Абсолютное большинство пишущих русскоязычных феминисток — это люди, рожденные ближе к 1990 году» (Георгиевский, 2021: 115). Именно они являются носителями мироощущения эпохи «новой чувствительности», «новой этики», вокизма. Именно они постулируют в своих практиках возвращение к «новой искренности» на новом витке ее развития (Подлубнова, 2023a). Именно они не хотят разводить фемписьмо и квирписьмо, рассматривая их в самых широких контекстах деколониальности, деконструирующей инструменты доминирования большинства и принципиально обращающейся к опыту Другого.
10Эта в целом глобалистская культура терапии, бережного отношения к Другому вкупе с обостренным чувством социальной справедливости, востребованным социальным и политическим активизмом, породила запрос на обновление языка и художественных практик, а также на очередной пересмотр литературного канона, поскольку феминистская критика, как известно, не только строит новые типы женского дискурса, независимые от патриархального конструкта феминности, но начинается тогда, когда она освобождается от авторитарности мужской литературной истории и сосредотачивает внимание на авторе-женщине (Георгиевский, Голубкова & Подлубнова, 2021: 7). Иными словами, среда, создавшая ожидание новых типов письма, сформировала и некоторую рецептивную рамку, в которую был вмонтирован запрос на массовость явления, то есть на формирование волны.
11Наконец, если говорить о русскоязычной поэзии, сыгравшей немалую роль в 2010‑е гг. для распространения идей и практик феминизма, то здесь развитие фемоптики наметилось еще в 2000‑е гг. С одной стороны, в 2006 г. Александр Скидан задавался вопросами:
Почему по-английски выражение women poets или women writing не режет слух, а их русские кальки воспринимаются как в лучшем случае эвфемизм? Как вообще маркируется пол/род в нашем языке и какой гендер за этим, пардон, стоит? Почему сами женщины первые протестуют против идентификации их как женщин (поэтесс)? Почему Анна Глазова и Ника Скандиака прибегают к модальностям, не позволяющим однозначно определить пол пишущей/пишущего? Почему у Анны Горенко, Александры Петровой, Евгении Лавут, Марианны Гейде и многих других субъект высказывания, лирическое “я” (не путать с персонажным “я” баллад Марии Степановой, хотя сам факт использования ею брутальной мужской речевой маски тоже наводит на размышления) с подозрительной частотой выступает в мужском обличье <…>. (2006)
12С другой, Илья Кукулин, размышляя о 1990–2000‑х, замечал, что процесс формирования и развития поэзии, в которой так или иначе проявлялась фемоптика, шел волнами, но при этом не сопровождался феминистскими декларациями, а потому в ситуации отсутствия феминистской критики оказался недостаточно заметен. «Именно в поэзии сложилась наиболее выраженная феминистская эстетика, но она оказалась наименее отрефлексированной — по сравнению с прозой и драматургией» (Кукулин, 2019: 319). Время фемпоэзии, осознающей себя, неизменно приближалось.
13В 2010‑е гг. к поэтическим практикам добавились и феминистская критика (Георгиевский, Голубкова & Подлубнова, 2021: 7), и, собственно, концепция ф-письма (которую мы рассмотрим далее), что позволило сделать феномен видимым как минимум в пространстве литературы.
14В связи с тем, что процесс формирования новой волны феминизма очевидно был запущен из медиасреды — пабликов, инфлюэнсеров, независимых проектов, получивших в качестве инструмента социальные сети (Нижник, 2023), — феминистских акторов в книжном русскоязычном, и в том числе российском, литературном пространстве оказалось много, и заняли они не всегда связанные друг с другом ниши. Однако мы попробуем собрать из разрозненных элементов пазла хронологию новой волны феминизма в литературе и выявить основные тенденции ее развития.
- 7 Лида Юсупова — поэтесса, прозаик. Родилась в 1963 г. в Петрозаводске, окончила факультет журналисти (...)
15Думается, начальной точкой здесь является 2016 г., когда журнал современной поэзии Воздух опубликовал подборку Лиды Юсуповой7 (род. в 1963 г.) «Это неправильно». В нее вошли автодокументальные тексты, осмысляющие травматический опыт, в том числе — сексуализированного насилия, представленного в гиперреалистической (протоколирующей) оптике, и явно коррелирующие с нарративами #MeToo:
если бы малолетка была дома Матеюк бы меня не изнасиловал
мне не повезло
и когда он вернулся он молча лег на меня и у нас был секс я не
сопротивлялась я только сказала это неправильно я повторяла
это неправильно это неправильно это неправильно это неправильно
это неправильно это неправильно это неправильно это неправильно
это неправильно это неправильно это неправильно это неправильно
это неправильно это неправильно это неправильно это неправильно <…>. (Юсупова, 2016)
16До Лиды Юсуповой автодокументальные тексты, так или иначе рефлексирующие сексуальные практики, писал, например, поэт и художник Ярослав Могутин, однако его квироптика 1990‑х никоим образом не соотносилась с современной ему феминистской повесткой (в то время не столько проблематизирующей сексуализированное насилие, как в 2010‑е гг., сколько гендерное неравенство). Трансгрессивный автодокументализм или даже квиравтодокументализм, востребованный Могутиным, а также издательством «Kolonna Publications» и отчасти Митиным журналом испытал отчетливый феминистский поворот именно в 2010‑е. Те же «Kolonna Publications» и Митин журнал в том же 2016 г. выпустили поэтический сборник Лиды Юсуповой Dead Dad, в названии которого отражалась антипатриархальная направленность ее текстов. Тогда же Лида Юсупова стала лауреатом поэтической премии «Различие», которую курировали молодые поэты и критики, а это означало выход к молодой аудитории.
- 8 К сожалению, страница журнала — Чадов Константин (2017), «Dead Dad, и опять, и опять. О поэтическом (...)
- 9 Оксана Васякина — поэтесса, прозаик, активная феминистка. Родилась в 1989 г. в Усть-Илимске, окончи (...)
17В отчете о презентации сборника Dead Dad в Некрасовской библиотеке в Москве, который опубликовал студенческий журнал Doxa, содержится фотография8 Лиды Юсуповой с выступающей Оксаной Васякиной9 (1989 г. р.). А через несколько месяцев на портале Colta появляется уже текст Оксаны Васякиной с повесткой #MeToo, автодокументально описывающий сексуализированное насилие: «что я знаю о насилии / когда мне было 13 лет меня изнасиловал подонок по имени Артем» (Васякина & Шавловский, 2017). И в том же году Оксана Васякина выпустила самиздатовский сборник Ветер ярости, о котором она говорила:
Полгода назад появился цикл стихотворений Ветер ярости. Этот цикл для меня не простой, я перерабатываю свой опыт переживания насилия над собой, семейный опыт. Поэтому я посвятила книгу женщинам. У меня задача была распространять ее именно среди феминисток, среди женщин, дарить ее, отправлять в другие города. Я отправила в Германию, в Алма-Ату, в разные места, где, возможно, эта книга может найти свою читательницу и каким-то образом повлиять на ее взгляды и на то, что происходит с ней, как-то помочь. Потому что больше ничем я не могу помочь, мне кажется, это мой единственный инструмент борьбы. (2017)
18Две тысячи нумерованных экземпляров сборника довольно быстро разошлись по рукам. Как охарактеризовала Ветер ярости Анна Грувер:
- 10 Сборник Ветер ярости, дополненный интервью, данными Екатерине Писаревой, переиздало издательство «А (...)
Это речь, прорастающая из бетона и железа молчания, речь, транслирующая заглушенный ладонью патриархата вопль. Матери, сестры, любимые — живые мертвые, они восстают из этой речи, наконец получив возможность высказаться и быть услышанными. Васякина не говорит о мертвых, как о выбывших, забытых, исключенных, будто после смерти человек вымарывается начисто. В этом мире нет чужих женщин10. (2019)
19Так сформировалась феминистская повестка в новейшей русскоязычной поэзии.
- 11 Галина Рымбу — поэтесса, философиня, активная феминистка. Родилась в 1990 г. в Омске, окончила Лите (...)
- 12 Елена Костылева — поэтесса, журналистка, психологиня, философиня. Родилась в 1977 г. в Новосибирске (...)
202017 г. стал в первую очередь годом институализации литературного феминизма. Поэтесса, философиня и подруга Оксаны Васякиной по Литинституту Галина Рымбу11 (1990 г. р.), переехавшая в Санкт-Петербург, организовала на базе книжного магазина «Порядок слов» и при поддержке самого широкого круга авторок семинар «Ф‑письмо». Он определял себя как «независимый исследовательский и практический семинар, посвященный изучению гендерной литературной и эстетической теории и феминистской философии, а также обсуждению актуальных текстуальных практик» (Филатов, 2020). Тогда же оформилось поэтическое ядро семинара. Помимо Галины Рымбу, в него вошли Елена Костылева, Станислава Могилёва, Настя Денисова, Мария Бикбулатова, Ольга Липовская, Инга Шепелёва, Елена Ревунова, Елена Фофанова и др. Как писала Елена Костылева12 (1977 г. р.) в отчетной публикации семинара:
В апреле 2018 года мы с Ольгой Липовской начали со-вести семинар по практическому феминистскому письму. Нас собиралось участниц пять, а то и пятнадцать. По воскресеньям мы встречались в петербургском независимом книжном магазине «Порядок слов» <…>, говорили о том, какие задачи ставит письмо перед каждой из нас, читали написанное, а затем писали — все вместе, каждая свое. <…> Эта коллективная практика изменила нас — в корне изменила для нас понятие «поэт» и само поэтическое действие. <…> проведенный вместе час позволял нам соотнестись с письмом совсем по-другому — может быть, минуя [больное, угнетенное, расщепленное13] поэтическое «Я» каждой; каждый такой час давал нам возможность подключиться к энергиям письма через новую коллективность. (2019)
21Коллективность, горизонтальность, отсутствие формализованности и концептуализированности стали особенностями феминистского семинара. «<М>ы не идеологизировали наше письмо. Истинно феминистскими задачами для нас сейчас являются изменение общественных практик, в том числе сама возможность общего письма, и услышанность каждой/каждого из нас», — утверждала Елена Костылева (там же).
22В 2018 г. «Ф‑письмо» завело публикаторский канал на независимой платформе Syg.ma. Канал, привлекающий авторок с именами и без, публикующий оригинальные поэтические тексты и переводы, статьи и рецензии, фактически стал главным репрезентатором фем- и квирписьма в новейшей поэзии, идей феминизма и деколониальности в литературе. «Ф‑письмо — это платформа, на которой публикуются тексты, задействующие, проблематизирующие или анализирующие квир- и феминистскую логику письма. Возникшая на базе семинаров “Ф‑письмо” в Санкт-Петербурге, но уже не привязанная к конкретному городу и формату, платформа работает в открытом онлайн-режиме» (https://syg.ma/f-writing). Первыми публикациями на канале стали подборка шведской поэтессы иранского происхождения Афины Фаррукзад «О семье, критике колониализма и расизма, насилии и языке» в переводе Надежды Воиновой, подборка «Латынь для лесбийского вокабуляра» поэтессы и радикальной феминистки Лолиты Агамаловой, предисловие культурологини и художницы Катрин Бихар к сборнику Объектно-ориентированный феминизм, переведенное Анастасией Инопиной под научной редакцией Аллы Митрофановой и Германа Преображенского. Канал вплоть до 2022 г. работал как независимое литературное медиа, составляя конкуренцию литературным журналам и порталам с устоявшейся репутацией.
23В 2018 г. процесс институализации новой волны феминизма продолжился. В России начало работу первое феминистское издательство «No Kidding Press» (основательницы — Светлана Лукьянова и Александра Шадрина), поставившее перед собой цель «публиковать яркие и глубокие книги о женском и квиропыте». «Издательство “No Kidding Press” зафиксировало феминистский поворот в литературе, на который не решались крупные издательства.» (Мамлыга, 2024) За несколько лет работы издательству удалось если поменять не ландшафт отечественного книгоиздания, то сдвинуть приоритеты при выборе книг для переводов.
- 14 В 2022 г. Мария Нестеренко выпустила в издательстве «Новое литературное обозрение» монографию Розы (...)
24Осенью 2018 г. портал Горький вынужден был констатировать: «Феминистские сообщества перестают быть маргинальными» (Иванова, 2018), — и создать гид по книжно-феминистскому активизму в России, включив туда круглые столы, выставки, телеграм-каналы, фемзины, писательские курсы «Write Like a Grrrl Russia», запущенные «No Kidding Press», и ретрофеминистскую серию «Ѳ» издательства «Common Place», курируемую Марией Нестеренко, постоянной авторкой портала, уверенно продвигавшей феминистскую повестку в медиа и академическом сообществе14.
252018 г. помимо прочего стал годом громких публикаций. Так была представлена публике поэма «Космический проспект» Галины Рымбу (выложена Кириллом Корчагиным на канале L5 платформы Syg.ma), поэма «Когда мы жили в Сибири» Оксаны Васякиной (в следующем году победившая на конкурсе премии «Лицей») и подборка «Я хочу только тебя и пытки» Елены Костылевой (обе опубликованы Ильей Данишевским в сетевом издании Сноб). По инициативе казахстанской группы «Феминита» вышел сборник квирпоэзии Под одной обложкой, авторский состав которого существенно пересекался с «Ф‑письмом».
26Однако главным событием 2018‒2019 гг., сделавшим фемповестку видимой и неотменимой в литературном пространстве, стали масштабные поэтические чтения в поддержку сестер Хачатурян (сестры подвергались семейному насилию и в целях самозащиты убили отца). Они прошли в Санкт-Петербурге, Москве и Екатеринбурге (где был организован свой кружок «Ф‑письма») и других городах. Их поддержали крупнейшие СМИ — от Афишa.Daily до Meduzы15. Фактически чтения зафиксировали сразу несколько моментов: глубокое внедрение фемповестки в поэтическую среду, смычку поэзии и политики (чтения рассматривались как форма политического активизма), интерес со стороны либеральных медиа и стремление фемавторок выйти к широкой публике. Так, Дарья Серенко, уже всерьез занявшаяся политическим активизмом, в том же 2019 г. на встрече с участницей группы «Pussy Riot» Марией Алёхиной признавалась: «Чем больше я читала современную поэзию, тем больше я себя ощущала в каком-то гетто. <…> В какой‑то момент это все начало ужасно раздражать, и тогда начался активизм» (cм. Серенко & Алёхина).
27Другим знаковым событием в 2019 г., сигнализирующим о стремлении выйти из «гетто», стала спарринг-встреча Оксаны Васякиной с одной из самых популярных поэтесс в России Верой Полозковой, организованная только начавшим работу Центром Вознесенского. Обе поэтессы предъявили публике травматический опыт существования в литературе. «Ну черт возьми, мне 29 лет, в моей жизни ничего нет, в моей жизни есть только кошка, и велосипед я вчера продала. Я хочу все сейчас, я хочу славы, черт возьми. Я девочка из Усть-Илимска, у меня мама работала на заводе» (Васякина, см. Полозкова & Васякина). «Я думаю, что в русской литературе счастливым быть невозможно в принципе… Здесь такая общецеховая установка, что любого, громко заявившего о себе каким бы то ни было образом, будут топтать и уничтожать от шести до десяти первых лет его карьеры» (Полозкова, см. там же).
28Из новых издательских инициатив с феминистской повесткой в 2019 г. стоит отметить запуск независимого журнала Незнание (кураторки — Арина Бойко, Лиза Каменская, Саня Гусева) и альманаха Артикуляция (в редакции — Анна Голубкова, Татьяна Бонч-Осмоловская, Дарья Суховей, Евгения Риц и Гали Дана Зингер).
29В 2020 г. обозначенные процессы укрупнились. В частности, в рамках того же стремления к институализации на базе Шанинки начала работу профеминистки ориентированная Школа литературных практик. Кураторками и преподавательницами стали поэтессы Оксана Васякина, Дарья Серенко, писательница Евгения Некрасова, поэтесса и филолог Евгения Вежлян и др. Из программного интервью кураторок:
Феминистский задор у нас на первом месте. (Васякина, см. Некрасова & Васякина, 2021)
И понимаю, насколько важна фемоптика для меня как для авторки. Это просто другой подход к реальности и к литературе. Вот чем занимается наша школа — мы не учим никого писать. Разумеется, в лаборатории прозы мы даём некие важные инструменты, но они прежде всего касаются работы даже не с текстами, а с реальностью. Как эстетизировать реальность, чтобы превратить её в художественный текст, как найти авторский взгляд, как создать язык? (Некрасова, см. там же)
30Важнейшим изданием этого года стала антология-билингва F‑letter, составленная Галиной Рымбу и выпущенная в Лондоне. В ней были собраны подборки двенадцати русскоязычных поэтесс, переведенные на английский язык и ориентированные на англоязычного читателя.
31Как писала в эссе, посвященном антологии, легендарная американская феминистка Айлин Майлз (2020):
Starting there, I mean, in the lines going across the page making sound and pictures, accumulating pictures, throughout this book that propose to my mind the anti-monumentality, the wideness of a vision if not female or feeling that way, knowing oneself, someone othered who nobody knows they are looking and recording and it’s in this horizontal of the battered portion of the human race that we’re living closer to the likely truth of the future as opposed to politicians and developers and investment bankers killing each other in the name of family and friends.
32А в декабре 2020 г. несколько участниц антологии появились на страницах журнала Time, опубликовавшего большой материал с заголовком «How Russia’s Feminist Poets Are Changing What It Means to Protest». Эта антология стала следующим шагом на пути выхода авторок к широкой аудитории, на сей раз не детерминированной границами государств или географией постсоветского пространства.
33Говоря о триумфах феминизма в литературных координатах, тем не менее стоит учитывать и ощутимое сопротивление, которое в 2020 г. стало заметным внутри литературного сообщества. Как сформулировала Евгения Некрасова:
Кроме сопротивления социального, в частности, травли, направленной на некоторых авторок и активистов, есть еще общее сопротивление среды. И оно очень чувствуется. Оно не всегда прямое, не всегда очевидное, но наша писательская элита — не люблю это определение — по‑прежнему состоит из взрослых бородатых мужчин, которые учат всех жизни через свои книги. Чаще всего именно им достаются все немногочисленные ресурсы, которые есть в литературной среде. (2022)
34Раскол на два лагеря — принимающих фемповестку и ф‑письмо и противостоящих им — был обозначен скандалом, который разыгрался в 2020 г. вокруг поэтического текста «Моя вагина» Галины Рымбу (написанного в поддержку художницы и фемактивистки Юлии Цветковой, обвиняемой в РФ в «пропаганде нетрадиционных сексуальных отношений»). Скандал был инициирован поэтом Бахытом Кенжеевым, возмущенным «медицинским» дискурсом текста: «стоило мне увидеть это слово, как сразу потянуло хлоркой и формалином, как из мертвецкой» (см. Сунгатов, 2021). «Стихотворение Рымбу и реакция на него обнажает чудовищную косность русскоязычного (литературного, но не только) сообщества в отношении не то что гендерных политик — а элементарного права женщины свободно говорить о своем теле и своем желании», — писал поэт Никита Сунгатов (там же).
<С>тихотворением 2020 года для меня стал программный текст Галины Рымбу «Моя вагина», еще больше разделивший и без того далеко не монолитное сообщество — на тех, кто поддержал право человека вообще и женщины в частности на максимально откровенное высказывание (подчеркну: речь идет именно о факте литературы, а не физиологии, как уверовали не прочитавшие текст до конца оппоненты), снявшее еще несколько важных табу, и тех, кто, обернувшись в скрепы, выступил против этой свободы, не понимая, какой силы высказывание прозвучало (см. Рыбакова, Марков, Подлубнова & Коркунов, 2020), —
подводил итоги года поэт и издатель Владимир Коркунов. Поддержанное более старшим поколением авторок — Полиной Барсковой, Марией Степановой, Линор Горалик — фемдвижение стало фактом литературного процесса, заставляющим определяться по отношению к себе всех, кто так или иначе связан с литературой.
35Однако настоящим итогом года стало присуждение проекту «Ф‑письмо» премии им. Андрея Белого и отказ редакторок от нее.
Согласие принять Премию, на мой взгляд, равнялось бы отмене утопического воображения, отказу от того образа будущего, которым мы расплачивались <…> со всеми нашими авторами и друг с другом. Ф‑письмо не может превратиться в музей призраков и мертвых экспонатов, не может стать исключительно эстетическим, декоративным объектом, и будет сопротивляться объективирующей иронии. Мы — живые, и мы хотим заразить своей политикой и своей утопией институцию, которая приняла решение отметить нас номинацией. Премия (мертвого) Белого (мужчины), оживай! Меняйся! (Марина Мараева, см. Бикбулатова, 2020)
36Последним пиковым для новой волны годом стал 2021 год. Фестиваль феминистского письма, который, в связи с короновирусными ограничениями, прошел в онлайн-формате, продемонстрировал наличие большого количества авторок, разделяющих идеи феминизма и так или иначе артикулирующих их в рамках поэтического творчества. Процесс выхода фемлитературы к широкой публике был ознаменован появлением книг Поэтика феминизма («АСТ», массовый тираж) и Сетка Цеткин. Антология феминистской критики (издательство «Кабинетный ученый»). Наконец, обращение авторок к прозе, на порядок более востребованной в современном обществе, тоже шло в общей логике процесса.
- 16 В критике и научной литературе пока что нет устоявшегося написания этого термина. Мы придерживаемся (...)
37Так, «Новое литературное обозрение» выпустило роман Рана Оксаны Васякиной. Роман обратил на себя внимание книжной критики и, как мы уже отмечали, получил премию «НОС — 2021» сразу в двух номинациях и попал в шорт-лист «Большой книги». Рана и происходящее вокруг романа (и отчасти вокруг продолживших его Степи и Розы) стали не только абсолютным триумфом автодокументального письма с феминистской повесткой в новейшей русскоязычной литературе, но и некоторой новой вехой в попытках описания ее, потому как именно описательные конструкции вокруг Раны популяризировали термин автофикшен16. Арина Бойко фиксировала: «В России появляется свой автофикшн — дерзкий и неоднозначный. До недавних пор он развивался в зинах, журналах и самиздате, но теперь попал и в литературный истеблишмент. Один из таких текстов-первопроходцев — дебютный роман Оксаны Васякиной Рана» (цитируем по Подлубнова, 2023b).
38Под конец года вышел еще один знаковый и популярный автофикшен — книга Дарьи Серенко Девочки и институции.
Удивительно, как поэзия и даже магия может быть извлечена из такого унылого материала — казённой обстановки госучреждений с их бюрократией, механической инерцией норм и предписаний, безразличием к индивидуальности и автоматически самовоспроизводящимся сексизмом, вытесняющим на обслуживающие позиции «девочек» разных возрастов, —
писала Анна Глазова (2021), обозначая конфликтную зону книги.
- 17 Из интервью Марины Тёмкиной Якову Клотцу: «когда я в первый раз приехала в Питер в 94‑м году, Криву (...)
39Наконец, последнее, что мы должны отметить: попытки пересборки литературного канона и переосмысления истории литературы через высвечивание женского творчества, — фактически то, чем упорно занималась Мария Нестеренко на протяжении нескольких лет, а затем к процессу подключились Леонид Георгиевский (ex Елена Георгиевская), Анна Голубкова и др. Эти попытки стали своего рода способом литературной легитимации новой волны. Так, в 2020 г. был выпущен альманах Феминистский самиздат. 40 лет спустя («Common Place»), выстраивающий проекции к феминизму образца 1979 г. и журнала Мария. Кроме того, помимо Лиды Юсуповой в авторефлексиях участниц фемдвижения в качестве предшественниц стали фигурировать Анна Альчук (1955–2008) и Марина Тёмкина17 (род. в 1948 г.). На осенней ярмарке non/fiction в 2021 г. Школа современных литературных практик организовала круглые столы, посвященные женскому письму и женской литературе — показательно, что в спикеры позвали еще одну поэтессу старшего поколения — Елену Фанайлову (род. в 1962 г.). А в начале февраля 2022 г. прошел онлайн-семинар «Ф‑письма», на котором впервые встретились участницы новой волны и представительницы феминизма 1990‒2000‑х гг., связанные преимущественно с академической работой.
40Что представляет собой феминистская литература? Что такое ф-письмо? О каком феминизме мы говорим?
Сегодня вернее говорить не феминизм, а феминизмы. <…> Поэзия для нас — это та языковая практика, которая все время избегает «окончательного значения» (2021: 260), —
утверждала Галина Рымбу в программной для «Ф‑письма» статье. —
Автор_ки «Ф‑письма» придерживаются самых разных поэтических методов и стратегий: от документального до условно «лирического». Для кого‑то больше важны «женская история», «женская субъектность», «женский опыт» и их «вписывание» в литературы, для кого‑то — квирность, множественная и номадическая субъектности, размывание границ идентичности. (Там же: 259)
41Стоит подчеркнуть, что далеко не вся женская поэзия и, тем более, поэзия, написанная женщинами, — это фемпоэзия (фемлитература). Фемпоэзия, как отмечает критика, — широкий, но вполне обозримый сегмент новейшей поэзии, в котором наряду с постановкой актуальной фемповестки, поднимаются вопросы идентичности (Ларионов, 2019).
Ни камерность лирики, ни сексуальная тематика, ни сосредоточенность героини на быте и материнстве не делают стихи феминистскими. Феминизм подразумевает трансгрессию, переосмысление, женскую или квир-субъектность. В равной степени феминистская поэзия может размывать грани между мужским и женским мировосприятием или быть эссенциалистской. (Георгиевский, 2021: 112)
42Если женская поэзия (как и женская проза) — понятие довольно неопределенное, но неизбежно связанное с женской картиной мира (которая в патриархальной культуре максимально вытесняется из пространства поэзии), то фемпоэзия и — шире — фемлитература имеют свои параметры.
43Так, ф‑письмо можно описать с помощью трех феминистских «Т»: телесность, трансгрессия, травма.
44Стратегия предъявления телесности (отождествления тела и письма, как формулировала еще Элен Сиксу [2001]) для взлома культурных табу стала основной стратегией ф‑письма и новой волны феминизма.
темной материи shift превращающий трещину в полдень
и воронки дискретных дыр заворачивающих дыру
в перееб недоеб излом несущественность нарративов
политических истощенных забытых снов
здесь невозможно кончить
обращаясь
в тугую карту перемещений
трансгрессивный веселый сон. (Агамалова, 2020: 39)
45«Тема тела и телесности, ключевая для современного феминистского письма, заслуживает пристального филологического изучения в контексте индивидуальной поэтики Рымбу» (2022: 128), — утверждает Анна Орлова, подчеркивая амбивалентность телесного кода и разнообразие манифестаций телесности в поэзии Галины Рымбу. Тексты Рымбу дают яркий пример нарушения табу за счет физиологической оптики, сосредоточенности на женской физиологии, как, например, в «Моей вагине»:
17 мая 2013 года под музыку группы «Смысловые галлюцинации»
из моей вагины вышел сын,
а затем — плацента, которую акушерка держала, как мясник —
взвешивая на ладони. Доктор положил мне сына на грудь
(тогда я еще не знала имени сына)
и сказал: ваш сын. И сын тут же описал мне грудь и живот,
а мир стал моей вагиной, сыном, его горячей струйкой,
его мокрой теплой головой, моим пустым
животом. (2020)
Женская субъективность априорно неизбежно связывалась с пространством телесности. Тело может быть названо адекватным репрезентантом пространства субъективности; оно обладает рядом важных функций: во-первых, статусом объективности, во-вторых, достаточно определенной анатомической структурой, и, в‑третьих, тело есть эмблема легитимности субъективности. (Евсеева, 2008: 31)
46«Тело можно потрогать: наше тело — это сосуд травмы», — обозначила Оксана Васякина в одной из лекций (см. Левунова, 2023). «Герой аутофикшена, в общем-то, совсем не знает, как выглядит со стороны. Оставшись без внешнего автора и его родительского ока, автору-персонажу не остается ничего кроме как описывать то, что он может воспринять своим телом. Аутофикшн — жанр физиологичный» (Левунова, 2023), — наблюдение, сделанное исследовательницей, в том числе после ознакомления с прозой Васякиной, в которой тела болеют, умирают, оргазмируют, менструируют, делают все, что положено делать телам, только под пристальным наблюдением пишущей. «Я смотрела на свою грудь и не верила, что у меня будет тоже <…> Я испытывала страх и отвращение, я не хотела себе ничего, что было у мамы» (Рана, см. Васякина, 2021).
47Обращение к автодокументальному письму в рамках феминисткой литературы также не случайно — это опять-таки классический случай, который обозначается словами Сиксу «пишу себя». Это письмо «признающейся субъективности», переосмысленной в феминистских дискурсах (Абашева & Воробьева, 2007: 24).
Признание — это такой дискурсивный ритуал, где субъект, который говорит, совпадает с подлежащим высказывания, —
писал Мишель Фуко. —
<…> ритуал, где самый акт высказывания, безотносительно к его внешним последствиям, производит внутренние модификации в том, кто его произносит: этот акт его оправдывает, искупает его вину и его очищает; он облегчает тяжесть его проступков, освобождает его и обещает ему спасение. (1996: 161)
48Признание может быть связано не только с прямо обозначенной виной за какой-либо проступок, но и виной, которую часто испытывают жертвы насилия. Собственно третья «Т» ф‑письма — травма — направляет процесс моделирования идентичности пишущей, не менее, чем физиологическая оптика, и во многом составляет ее содержание — травмированная субъектка находится в основе ф‑письма, наполненного каминг-аутами и актами речевой трансгрессии.
49Триггерами для авторок становятся столкновения с проявлениями различных видов агрессии, насилия, ксенофобии, в тексты вшиваются описания острых неврозов и стигмы болезни.
В первый же день в Москве у меня начались месячные,
и отпуск сразу потерял всякий смысл.
Когда мы в издательстве «НЛО»
покупали 23 книги «НЛО» без наценки — мне было так больно,
что я едва могла ходить.
Когда мы сидели на долгожданном вечере Рубинштейна,
я старалась лишний раз не двигаться — было очень больно.
На Красной площади, белая от боли,
я пыталась съесть любимый крендель в розовой глазури,
но не смогла проглотить ни кусочка. (Симонова, 2018)
50Письмо, стремящееся задокументировать травматический опыт, подчас превращается в протокол: болезни или преступления. Оно постулирует «двойную невозможность — забыть травматическое событие (пусть даже не с нами случившееся) и связать его с нашей актуальной идентичностью» (Вайзер, 2014: 261).
51При том что практики травмоговорения в новейшей фемлитературе не ограничиваются только протоколированием и признанием. Достаточно распространенной является зашифровка травматического опыта, связанная все с той же «двойной невозможностью» — забыть травму и/или проговорить ее, тем самым окончательно присвоив, сделав частью публичной биографии. Знаки посттравматического письма характерны, например, для поэзии и прозы Любы Макаревской, поэзии Насти Денисовой, Елены Костылевой, Станиславы Могилёвой, Лолиты Агамаловой и других участниц «Ф‑письма».
что такое опасность
и ее чувство
где границы выворачиваются наизнанку
и неприятные ощущения
и невыносимые ощущения
и ощущения несовместимые с жизнью
прыг-скок из белого в черный
из больно в небольно
без тебя будет так же
как и с тобой. (Могилева, «это про это», см. Карпета, 2020)
52Однако тексты-признания даже в рамках ф-письма — всегда больше, чем исповедь в кабинете психоаналитика. Литература новой волны феминизма оперирует тезисом «личное — это политическое». Персональная травма, получившая вербальное оформление, в таком случае становится репрезентантом некоторой части коллективного опыта, приобретает социальное измерение. Персональное и коллективное не функционируют здесь антитетически.
53«Для меня важно, чтобы текст влиял на реальность, и я всеми силами стараюсь делать это в своей поэтической практике», — признается Оксана Васякина в одном из своих интервью (см. Писарева, 2018). Собственно поэма «Когда мы жили в Сибири» и затем прозаическая трилогия Васякиной (Рана, Степь и Роза) соединяют предельную исповедальность и размышления о судьбах родины. Критик Екатерина Писарева: «Здесь все настоящее, и от этого порой страшно» (2021). Оксана Васякина:
Я думаю о своем деде, отце матери и Светланы. Он страдал страшной алкогольной зависимостью, похоже, он передал ее своим дочерям, а они, в свою очередь, передали ее мне. Я перестала пить пару лет назад, когда А. сняла видео, на котором я вдрызг пьяная сижу на газоне и невпопад отвечаю на ее вопросы. Мои глаза в расфокусе, в них клубятся блики света, и я смотрю куда-то в пустоту. Я несколько раз посмотрела это видео, и мне стало стыдно за себя. У меня было чувство, что этими пьяными глазами в пустоту смотрю не только я, через них в пустоту смотрят моя мать и Светлана. (2023: 110)
54Аффекты от прикосновения к тайне смерти (матери, отца, тети Светланы), ревизия памяти, бескрайние пространства депрессивных ландшафтов, предъявление телесности и лесбийские каминг-ауты, драматические перфомансы в декорациях роуд-стори, предполагающей движение от себя прежней к себе обновленной — на примере Васякиной очевидно, что автофикшен-событие-в-русскоязычной-литературе может предъявлять новую личность и новую оптику, но не обходится без обращения к глубинным слоям коллективного сознания.
55И хотя, например, критик Екатерина Агеева, разбирающая Степь, сомневается в возможности «приложить автофикшн к коллективной или даже национальной травме» (2022), тем не менее тексты Васякиной, укладывающиеся в очень широкие рамки автодокументального письма, вольно или невольно проявляют «кривое горе» коллективных травм.
- 18 Так в современной литературной критике обозначается документальная поэзия.
56Личный опыт — не просто личный опыт. Литература признания позволяет если не отрефлексировать, то обозначить социально-экономические травмы 1990‑х и политические травмы 2010‑х гг. Таковы, к примеру, «Центр гендерных проблем» Лидии Юсуповой, «Космический проспект» Галины Рымбу, тексты Ирины Котовой (книги Анатомический театр, #температураземли), Марии Вильковиской, Екатерины Симоновой, Динары Расулевой, Еганы Джаббаровой, прозаический автофикшен Девочки и институции Дарьи Серенко, Родина Оксаны Тимофеевой и т. д. Довольно часто такое письмо граничит с физиологическим очерком, докупоэтри18, хотя и докупоэтри как таковая также может находиться внутри феминистской повестки.
57Так, инструментарий документальной поэзии позволяет предельно высветить первично задокументированные события, в том числе «перфомансы насилия», составляющие основу литературы травмы. Таковы, к примеру, протоколы судебных заседаний, положенные в основу книги Приговоры Лиды Юсуповой.
Клименко С.И. обвиняется
в том, что 01 декабря 2016 года
примерно в 21 час 30 минут,
находясь в жилом доме,
расположенном по адресу: <АДРЕС>,
в ходе возникшего конфликта
с лицом,
ведущим с ним совместное хозяйство,
<ФИО1>, которая является ему
близким лицом,
умышленно нанес
два удара
кулаком правой руки
в область
лица <ФИО1>,
чем причинил ей телесные повреждения и физическую
боль. (См. Данишевский, 2017)
58Как пишет Лев Оборин,
Приговоры Юсуповой обращены к насилию повседневному, творящемуся в «стране, победившей фашизм». Это убийства и изуверства на фоне гомофобии («реализации Грицыниным С. А. мотива и цели совершенного преступления, а именно убийства лица / нетрадиционной сексуальной ориентации»). Мизогинии (которая в форме своеобразного гиньоля повторяется в суде, где нам сообщают, что «влагалище — не является жизненно важным органом» — речь идет об изнасиловании палкой, «затем он вытащил данную палку на ней остались кишки Г.»). Инфантицид на фоне нищеты («В связи с тем, что денег на проведение аборта не было») и пьянства («Разозлившись на мальчика, / он взял с дровенницы в сенях полено / и нанес им удар в голову А.»). Кажется, что на этих страницах царствует насилие как таковое, не нуждающееся в мотивировках. Оно не поддается укрощению судебными формулами, а ставит их себе на службу. (2020)
59Лакуна на месте признающейся субъектки в докупоэтри обнажает выстроенность высказывания вокруг травмирующего момента или событийного ряда. Травма не проговаривается, но превращается автором в перфоманс. Даже в том случае, когда высказывание отдается неким режиссерам насилия, иначе говоря, тем, кто его осуществляет, как в вербатиме Марии Малиновской «На горе Бокор» или в ее же большом тексте «Причальный проезд», составленном из диктофонных записей, личной переписки, результатов поисков в Google, архивных материалов и проч. и представляющем свидетельства акторов и жертв сексуального насилия, субъектность говорящего отступает перед самой фактографией насилия.
60Насилие и травма, согласно тезису «личное — это политическое», определяют и еще одно измерение литературы феминизма новой волны.
В новой российской феминистской поэзии нередко проблематизируется связь насилия государственного и насилия гендерного, домашнего насилия, насилия на почве ненависти к ЛГБТ+. Нынешний российский режим с его институтами государственного, полицейского и военизированного насилия не может существовать без поддержки института насилия в семье и гендерного подавления. Этот режим гипермаскулинен, но в то же время постоянно обеспокоен своей маскулинной идентичностью и боится ее потерять. (Рымбу, 2021: 256)
и *** стоял, *** благоухала, и мы друг друга берегли —
теперь, не выдержав накала,
слушай, ты слышал — Путин приехал в Жулебино к своему бывшему гэбэшному начальнику на юбилей? (Из текстов Елены Костылевой, см. Данишевский, 2018)
61Политическое измерение вшито в феминистскую литературу, состоящую из перформативных жестов (в трактовке Джудит Батлер). «У таких авторов, как Галина Рымбу и Оксана Васякина, уже нет необходимости в системе оговорок, связанных с тем, почему именно они занимаются политической поэзией» (2019: 385), — замечает Корчагин. Политическое в фемлитературе монтируется с исповедальным, политическая травма — с травмой личной. Таков, например, текст Марии Малиновской «Бело-красно-белый флаг» (премия «Поэзия» за 2021 год), ставший откликом на задавленную революцию в Беларуси и одновременно ревизией личной истории:
или когда у тебя на фото профиля
появился бело-красно-белый флаг?
а когда он кстати появился?
может он всегда там был?
и в этом вовсе нет противоречия
ты мне лучший друг
я тебе ебаная сука
обычно так и бывает. (2021)
62И именно феминистски ориентированное автодокументальное письмо последних пяти лет, рефлексирующее насилие, оказалось наполнено предчувствиями большой войны.
ты знаешь что такое
военная сортировка раненых —
спрашиваю я у лолы
и сама отвечаю:
в реанимации
руки в отчаянии ломают
выворачивают мозг
выбирают
из человека и человека <…>
и мы идем с лолой
по светло-серым пустынным улицам
похожим на улицы италии
времен муссолини. (Котова, 2018)
- 19 Дарья Серенко — поэтесса, писательница, феминистка, политическая активистка. Родилась в 1993 г. в Х (...)
63Наиболее очевидной фигурой в разговоре о политизации феминизма новой волны является Дарья Серенко19 (1993 г. р.), поэтесса и активистка, принявшая участие во многих оппозиционных инициативах 2018‒2022 гг., в 2022 г. возглавившая Феминистское антивоенное сопротивление. «Для меня, честно говоря, поэзия вообще не что‑то очень важное, поэзия — просто часть большого активизма, в который входит искусство в разных формах», — признавалась она в разговоре с участницей группы «Pussy Riot» Марией Алёхиной и Ильей Данишевским (Серенко & Алёхина, 2019). Язык политической литературы Серенко пронизан публицистической яростью.
а что теперь делать с классиками?
что нам теперь, читать, и кроме сюжетов,
знать о контекстах?
чтобы в нас ничего человеческого не осталось?
знать о вырезанных народах?
об умирающих языках?
о том, что у женщин не было паспортов?
чем вы тогда лучше путина?
лучше насилия? (Серенко, «Мы так не говорим», см. Бобылёва, 2020b)
64Политическая оптика Серенко нацелена в том числе на работу с феминистскими утопиями, как, например, в случае концепта сестринства, историю которого поэтесса попыталась воссоздать, чтобы переосмыслить его.
Я — феминистка, и не так давно я поймала себя на том, что никогда целенаправленно не уточняла у себя и других, а что именно стоит за понятием «сестринство» сегодня: какие смыслы? Какие политические импульсы? <…> Сестринство — это феминистский перевертыш революционного универсального понятия «братство», которое стало особенно важным в эпоху французских революций. <…> Но больше всего в таком понимании сестринства меня, если честно, пугает попытка построить картину мира, в которой общий женский опыт — это исключительно опыт гендерного насилия. (Серенко, 2020)
65Собственно политическое измерение литературы новой волны феминизма вплоть до 2022 г. коррелировало с оппозиционной повесткой, и после начала большой войны в одной своей части радикализировалось, приняв форму антивоенного сопротивления, в другой ослабло и начало осваивать техники эзопова языка и стратегии эскапизма.
66Так или иначе ф‑письмо из новейшей литературы военного времени никуда не делось — и автофикшен (получивший мощное развитие в 2022‒2023 гг.), и документальная литература, и базовые составляющие ф-письма: телесность, трансгрессия и травма, а также привычка мыслить личное как политическое, высказывание как перформативный жест, — все это в литературе осталось и даже в некотором роде вышагнуло в литературу, напрямую не связанную с фемповесткой, о чем, конечно, стоит говорить отдельно и в другом месте.
67Таким образом, волна литературного феминизма, пришедшаяся на конец 2010‑х — начало 2020‑х гг., имела свои особенности. Она соединяла повестку «новой этики» (которая так или иначе объединяла разные типы феминизма) с художественными высказываниями и практиками. Она была многочисленна по своему составу (множество акторов) и тяготела к институализации, причем институты создавались самими участницами движения как независимые проекты и во многом мыслились как альтернативные по отношению к устоявшимся литературным институциям, не ставящим перед собой задачу проблематизации гендерного неравенства или насилия в обществе. Новая волна активно использовала медийные и премиальные ресурсы, ее участницы стремились выйти к широкому читателю. Феминистские проекты конца 2010‑х — начала 2020‑х гг. взаимодействовали с разными сегментами книжного рынка и литературного пространства: издательствами, фестивалями, премиями, литературными порталами и т. д., сами проекты зачастую принимали соответствующие формы. Наиболее видимой фигурой новой волны стала Оксана Васякина, выросшая на ниве актуальной поэзии, но обратившаяся к прозе и фактически сформировавшая в российском книжном пространстве запрос на автофикшен. Среди ключевых фигур новой волны — поэтесса и философиня Галина Рымбу, поэтессы Лида Юсупова, Елена Костылева, поэтесса и политическая активистка Дарья Серенко. Их художественные практики, теоретическая рефлексия, организаторская работа (в первую очередь семинар и канал «Ф‑письмо») оформили литературный феминизм/ф‑письмо в виде феномена внутри русскоязычной литературы. Само ф‑письмо, проблематизирующее женский травматический опыт, женскую физиологию и в целом мыслящее личное как политическое, широко использовало практики автодокументального (литература признания) и документального письма. Оно не только репрезентовало и концептуализировало женский (и квир‑) опыт и трансгрессивно (шокирующая физиология, медикализированный язык, снятия табу, политическая манифестация и т. д.) сдвигало представления о возможном в литературе, но и, по сути являясь феноменом социолитературным, создавало язык для описания болевых зон современности.