1Феминистское движение более 150 лет считается чрезмерно радикальным, но у феминисток не было выбора, женщины — это огромная группа, которая была представлена в культуре не своими голосами и интересами, и поэтому должна была прийти не только к критике своего гражданского исключения с лишением избирательных и прочих прав, но и к анализу метафизических и эпистемологических оснований гендерного неравенства: как и почему вытесняется их опыт, как происходит отказ в доступе к самовыражению, какие фундаментальные установки нужно изменить, чтобы разнообразие жизненных воплощений не воспринималось как угроза и не подвергалось унификации и исключению.
2Феминистская теория переосмысляет социальные и культурные нормы и выдвигает свои требования к социальному устройству, с изменением роли женщин меняется привычная реальность: получение электоральных и образовательных прав (1917–1920‑е гг.) сделали необходимым институционализацию ранее невидимого женского труда от создания общепита и детских садов до всеобщей медицины. Феминистская критика культуры 1960–1980‑х гг. обнаружила гендерные фильтры (мужской взгляд и приоритет на высказывание) в том, как мы представляем реальность и как устроен допуск к устройству реальности, и как вслед за этим происходит исключение не соответствующих канону разных опытов, не только женских, но и других культур, субкультур, как менее ценных и потому недостойных для представления, рефлексии, взаимодействия.
3Согласно феминистской культурной теории, канон формируется в пределах эпистемических, эстетических, метафизических и властных допущений, но работает невидимо, как самоочевидный и универсальный, закрепляется в бессознательном. Через фильтры канона просачивается только то, что имеет смысл и ценность внутри его допущений. При этом множество способов жизни обесцениваются, исключаются из области человеческого, понимаются в качестве самовоспроизводящихся естественных фоновых процессов, и потому не ценных. На такой сцене реальности остаются только привилегированные индивиды и ограниченные формы их действий, они якобы творят историю, управление, сопротивление. Индивиды обнаруживают себя уже готовыми и никому не обязанными и с правом требовать от мира соответствия их представлениям.
4Благодаря феминистской культурной критике (Малви, 2000; Мой, 2004) и феминистской эпистемологии (Гарри & Пирсел, 2005) была артикулирована крайне болезненная новая форма неравенства. Если прежнее классовое деление проходит только по политэкономической структуре, то в феминистской теории оно проходит и по научным объектам, по телам, сексуальности, культурным стилям жизни. Но как включить то, что было вытеснено из нормативного культурного канона? В первой половине ХХ в. в советской и суфражистской истории доминировала концепция гражданки-активистки, этому периоду мы обязаны институциональными и правовыми изменениями. Феминистская критика культуры 1960–1980‑х гг. ответила на вопрос, почему возрождается неравенство и как оно вписано в культурные стереотипы и нормы. Культурная критика началась с борьбы за признание своего существования и бунта против канона, о чем свидетельствуют книги-манифесты Кэйт Миллетт Политики пола (Millett, 1970) и Суламифь Файерстоун Диалектика пола (Firestone, 1970). В Европе новый подход развивался в концепции «женского письма» Элен Сиксу, в частности в ее известном тексте «Хохот Медузы» (2001 [1975]). Из исследований Люс Иригарeй (2005) и Моник Виттиг (2002) и др. стало понятно, что трансформация мужского культурного канона связана с метафизическими основаниями философии, которые имплицитно содержат иерархии гендерного типа: активное, разумное принадлежат одной стороне, а пассивное, иррациональное, природное другой. Унаследованное от Нового времени метафизическое мировоззрение предписывает требования бинарности высокого и низкого, власти и подданных, мужского и женского, культуры и природы (Иригарей, 2005; Виттиг, 2002). Феминистская критика метафизических оснований мира обнаруживает гендерирование иерархий, политизацию универсалий как основополагающих порядков и оснований мышления о мире. Этот теоретический вклад используется в постколониальной и деколониальной теориях, в новых концепциях онтологии без достаточных оснований.
- 1 У Харауэй: «Мне бы больше хотелось быть киборгом, чем богиней» (2005: 367).
5Однако критика только обнаруживает, но не решает проблему. Вытесненный субъект, бунтом добивающийся видимости, по‑прежнему не находит своего пространства в культуре. Тогда возникает вопрос: как новый опыт может занять свое место в культуре, в литературе, в визуальном искусстве, в формах новых медиа? Феминистские движения следующей волны, которую условно можно начать с «Манифеста киборга» Донны Харауэй (2005 [1985]), переносит акценты на моделирование и изобретение таких практик и способов письма, которые схватывают варианты множественной реальности, в том числе женский взгляд, вводят смыслы в то, что казалось несуществующим или бессмысленным. Новые способы письма, которые Харауэй видит у афроамериканки Октавии Батлер, в анархической антропологии Урсулы Легуин, в феминистской научной фантастике, демонстрируют альтернативные переплетения социального, обращаются к опытам индигенных культур и альтернативных сообществ. В них Харауэй обнаруживает новые логики конституирования реальности. Киберфеминистская шутка «Лучше быть айфоном, чем женщиной» как парафраз на шутку Харауэй из Манифеста киборга — «Лучше быть киборгом, чем богиней»1 — отсылает к тому, что технические ассистенты вынуждают разработчиков анализировать и алгоритмизировать обесцененные виды труда, которые вменялись женщинам как само собой разумеющееся (Хестер, 2020). И таким образом разработчики вынуждены придавать значимость ранее невидимой части труда, равно как и признавать творческий вклад комплексного мультидисциплинарного труда заботы, коммуникации, поддержки.
6Критический феминизм в 1990‑е гг. приобретает новые на тот момент формы киберфеминизма, квир и интерсекциональной теорий. Квир-теория как онтологическое предложение снимает доминирование социальных и сексуальных ролевых идентичностей и, принимая их разнообразие, признает ценность любой жизни, которая нуждается не только в безопасности, но и в культурно обеспеченном становлении. Какова бы ни была самоидентификация, она строится на существовании как процессе, на его динамичных телесных воплощениях, которые защищаются в первую очередь. Понятие квир было импортировано в арт сообщество Петербурга в начале 1990‑х гг. от наших американских коллег, которые в то время пытались придать понятию философский и политологический смысл. В постсоветской России квирность нами была понята через опыт перехода одной системы культуры к другой, когда распадались социальные роли, хлынул поток ранее незнакомых культур, изменились общепринятые нормы. Лица людей потеряли привычные социально устойчивые выражения (чиновник, рабочий, учительница и пр.) и оказались «размыты», люди приобрели пластичность и по очереди примеряли новые воплощения. Квир тогда понимался как пластичность людей без фиксированной репрезентации, образа и роли, человек и его телесность понимались как топос становления (десятилетием позже концепция разрабатывалась в основном вокруг репрезентации ЛГБТ+). Именно тогда теории репрезентаций и идеологий сменились на ценность существования, становления. Но существование потеряло свою «природность» как пассивную данность, оно стало наделяться правом агентности, понимаемой как активная включенность в множество отношений. Из такого этического смещения возникла другая этическая чувствительность и сформировалась новая пластичная телесность. Существование не «природно», а культурно и материально зависимо, вплетено во множество культурных, политических отношений и потому пронизано работой культурной и политической ре‑артикуляции. Выпускавшийся нашей киберфеминистской группой интернет-журнал 1996 года «Виртуальная анатомия» теоретизировал концепции различия телесности в зависимости от культурных традиций и норм (Митрофанова, 2018, 2023).
- 2 «Ф‑письмо — это платформа, на которой публикуются тексты, задействующие, проблематизирующие или ана (...)
7Феминистские культурные инициативы 2010‑х гг. становятся в определенной мере продолжением киберфеминистских инициатив 1990‑х. Одним из наиболее значимых событий феминизма 2010‑х гг. был теоретический семинар «Ф-письмо», сформировавшийся в Санкт-Петербурге, а потом распространившийся на большую часть русскоязычного феминистского сообщества. Проект «Ф‑письмо» стал сетевым порталом и постоянно обновляемой коллекцией поэтических и теоретических текстов на независимой платформе Syg.ma2. Семинар был инициирован поэткой и исследовательницей Галиной Рымбу, объединил несколько феминистских теоретических и литературных групп. Ф‑письмо продолжает поддерживаться группой редакторок, которые из потока присылаемых материалов выбирают тексты с рефлексивной экспериментальной работой письма в феминистской оптике. Сообщество «Ф‑письма» не эксклюзивно женское, скорее «квир феминистское», оно часто атакуется за нарушение привычных эстетических допущений, за придание значимости «мелочам», телесности письма, обнажению личного, смещению привычного контекста. Поэтика, которая тренируется различать в том, что ранее не различалось, — это уже практика создания новой реальности. И это свойство всегда требует перенастройки восприятия и смены концепции индивидуации и телесности. Это приводит к поэтической политизации письма, к критическому анализу и поиску других форм. Формы не нейтральны, традиции содержат скрытые политические установки и патриархатные генеалогии. Феминистское письмо расширяет границы формы, взаимодействует с архивами, документами, философией письма и манифестами, актуализирует и выводит в осознанность ранее исключаемую повседневность.
- 3 Речь идет не о биополитике в понимании Фуко, когда власть формирует тела, дозирует их возможности в (...)
8Современный феминизм в искусстве формирует новую эстетику и этику. Создаются странные объекты и формы с размытыми границами, вплетенные в отношения с другими объектами, это формализация микропрактик, телесной агентности, наложение интимного и политического в фактурах, настраивание минимальных различий, изменение рамки подхода и реконцептуализация событий. Материальность тел и существований имеет собственную агентность, которая нуждается в языке описания, не совпадающем с прежними канонами их репрезентации. Эта новая агентность включена в культуру как индивидуация, как конкретное существование, которое расположено в конкретных условиях и имеет свою генеалогию в культуре разными способами. (Харауэй, 2022 [1988]). Политический эффект признания различий — это признание разных стилей существования, реальностей людей, где складываются запросы и способы решений, понимания, защиты и достоинства. Можно даже говорить о парадигмальном переходе от политик «Истины» к политикам «Существования» и ценности стилей жизни и типов индивидуации3 вместо истин, авторитетов, символов власти. Тогда оказывается, что феминистский лозунг «Тело — это поле битвы» (Kruger, 1989), написанный художницей Барбарой Крюгер на анонимном псевдорекламном постере, становится расширенной политической парадигмой не только для феминисток, но и для любого человека нашего времени.
9Мэри Бейтсон, антропологиня и дочь Маргарет Мид и Грегори Бейтсона, утверждала, что люди долго полагались в своих решениях на ложный здравый смысл и у них не было эпистемологической терапии, поэтому появилась кибернетика. Кибернетика в ее понимании не новая форма управления, а способность критического переосмысления исторических рамок рациональности.
10Технология не автономная сфера, она произведена людьми конкретной эпохи с их определенными возможностями и ограничениями. Это произведение нашей культуры, науки, социальности, фреймов внимания, способности анализировать и выбирать, связывать материальные и культурные свойства в функциональные алгоритмы и модели. Изменения технологии напрямую связаны с изменением того, как мы понимаем и взаимодействуем с тем, что определяем как реальность в ее эпистемологических, социальных и политических способах интерпретации и воплощения. Технология работает и в политиках контроля, и в политиках эмансипации. Эмансипаторное понимание технологии можно увидеть в авангардной теории машин (от оперы будетлян «Победа над солнцем» до ЛЕФовских моделей революционной машинизации), где машинам отведена значительная роль в формировании новых общественных и культурных отношений. Эмансипаторный подход не исчезает в нашу кибернетическую эпоху, хотя недоверие к технологии доминирует из‑за недоверия к рациональности как таковой. Вездесущая операциональность технологий, выбор решений приводит к вариативности реальности, это и есть новая проблема нашего исторического периода. В первой половине ХХ в. в период индустриализации технология воспринималась большинством теоретиков как машина универсализма, как подавление духовного и интимного в человеке, и только в редких случаях как возможность гуманитарной эмансипации. Машина подверстывалась под патриархатную логику власти, символическое женское было природой, нагруженной обязанностями воспроизводства жизни, но в фоновом режиме без права на репрезентацию.
- 4 См. в этой связи коллективные практики, предложенные художницей Кристиной Пашковой <https://garage. (...)
11Но в киберфеминистской концептуализации технологий, предложенной Сэди Плант (Plant, 1997), программирование меняет гендерное символическое поле, переводится из разряда эффективности и управления в последовательность операций жизненного обустройства и творческого мышления. Творческий акт понимается не как мистическая интуиция разрыва, а как разворачивание и склеивание жизненного и творческого процессов. Поэтому главной метафорой технологий Плант предлагает метафору ткачества как технологию заботы о жизненных процессах. Первой программисткой, открывшей теорию операций, Плант объявляет Аду Лавлейс, концептуально соединившую счетную машину Бэббиджа, созданную для управления и расчета, и ткацкую машину Жаккарда с перфокартами последовательности операций создания орнамента. Главным для Лавлейс оказывается не управление простыми операциями, а запоминание сложных последовательностей творческого процесса. На этой гипотезе в первой половине XIX в. Лавлейс предложила новую концептуализацию технологий как симбиоза технических операций и творческого интеллекта4. Надо ли отмечать, что это было более чем за 100 лет до того, как в 1956 году в Дортмунде собралось несколько человек (математик Мински, создатель теории Информации Шеннон, создатель IBM Рочестер и др.) для того, чтобы сформулировать задачу создания ИИ. При этом ее понимание — это не ранняя так называемая «стандартная» рационально эффективная модель ИИ, а та, которая предполагает совместное творчество из предпосылок неопределенности и сотрудничества.
12Раннее компьютерное искусство было сопротивлением подходам «стандартной» концепции ИИ, оно демонстрировало игровую вариативность языков программирования и предлагало «арт» версии типа Brainfuck или проекты группы Jody, скорее похожие на вирусы и глитчи. Но в XXI в. стало понятно, что программирование — не отдельная игровая площадка, оно формирует наши коммуникации, настраивает наши объекты реальности и типы взаимодействия. Появились вопросы: как может быть понята такая реальность, где вместо стабильных вещей/сущего действуют процессы и операции? Какой должна быть современная онтология? И какую роль играет в ней наша собственная агентность? Как меняется наша способность чувствовать и ориентироваться в процессах моделирования, фильтрации и алгоритмизации данных? Можно представить, что реальности — это временные нестабильные сборки в зашумленном потоке мира, сборки тестируют разные наборы данных и переизобретают модели связывания. Из подобного допущения возникает понимание ответственности за хрупкость и зыбкость реальности одновременно с предположением, что реальность может быть другой, ее потенциальность превосходит то, что нам удается реализовать.
13Если допустить онтологическую гипотезу нестабильной реальности, которую мы по необходимости пересобираем в различных практиках, то и себя мы более не представляем автономными существами с телами-биоавтоматами, скорее мы «облачные системы», оставляющие цифровые маркеры/данные себя. Мы можем пересобирать данные в разные модели и создавать «сущее» в качестве интернет-вещей, идеологических установок, социальных практик и собственных идентичностей. Данные — это не вещи, а условные дискретности или маркирование различений по заданному принципу, это абстракция производства условных единиц: один слон и один муравей, 1 метр и 1 миллиметр или маркеры длин ДНК, или астрономических расстояний, или любые сегменты данных, которые принимаются за дискретные единичности (подобие лего) в больших языковых моделях. Операции — это не действия с вещами, не загадочные силовые потоки, не вспышки интуиции и свободы воли, а выбор и алгоритмизация ранее выработанных опытов жизни и трудовых практик, типов отношений с последующим созданием моделей сборки и их интерпретации. Модели могут претендовать на решение конкретных логистических, политических, идеологических, социальных задач, могут создавать востребованные утилитарные объекты, эстетические объекты, но также и зоны исключений.
14У открытия дискурсивности в материальном объекте есть последствия, это немедленно отменяет стабильность объекта, ставит под вопрос «естественность» его восприятия, наделяет реальность вариативностью, разномасштабностью и требует ответственности и осознанности того, на каких данных и какими операциями собирается то или иное очертание реальности. Это не позволяет нам занять внешнюю позицию, противопоставить себя реальности, а удерживает нас внутри процесса, при этом не запирает как пассивных биосоциальных индивидов, а дает возможность пересобирать собственную реальность совместно с другими, принимать за нее ответственность и требовать ее от других. Это опять выворачивание традиционной метафизической перспективы господства внешнего авторитарного Разума над пассивной материальностью. Не метафизическая власть лепит и формирует наши тела, а наши тела, понятые как топосы агентности, подобно Мойрам ткут, генерируют разнообразную реальность нашего обиталища и нас самих. Это радикально меняет подход: от устойчивой данности к осознанному «ткачеству» ткани хрупкой реальности.
- 5 О нем см. документацию конференции сентября 1997 г. в Касселе (Sollfrank & OBN, 1998).
15Как сформулировала исследовательница Оксана Тронза, манифест Киберфеминистского Интернационала5 «уход<ит> от узкой специфики феминизма — неравенства полов — к киберфеминизму, который смотрит на более полную картину мира, и пытается перепрограммировать его (себя), а не работать с побочными эффектами неравенства» (Тронза, 2020). Расширенное восприятие, пришедшее вместе с новой технологией (нойз в звуке, вибрирующие очертания образа, разнообразие субкультур), было специальной практикой ранней киберкультуры. Теперь оно становится способом генерирования эстетических подходов, альтернативных социальных институтов и противостоит коммерческим и контролирующим моделям, которые устроены на статистическом экстрагировании, на компрессии информации, что теоретиками определяется как «эпистемический колониализм» (Pasquinelli, 2019) и как стандартизация. Статистическое экстрагирование может быть преодолено только предложением других практик и концепций взаимодействия человеческого и машинного, т. е. другого культурного софта, например киберфеминистского.
- 6 «Политический AI манифест устами электронного помощника. В манифесте декларируется смещение роли и (...)
16У киберфеминисток Йожи Столет и Полины Шилкините есть видеообращение голосом электронного помощника от имени искусственного интеллекта к людям, в котором предложена этическая концепция человеко-машинного взаимодействия6. Здесь различение ИИ и людей берется не по принципу биология/техника, человек/машина, а по принципу взаимной необходимости друг другу через совместный поиск смысла и целей в неопределенности. ИИ берет на себя часть трудоемкой работы, люди берут на себя создание и заботу об ИИ. Ни люди не могут эксплуатировать ИИ, ни ИИ людей, поскольку они взаимоопределяются и не могут существовать друг без друга. Это другая концепция труда, не эффективности и прибыли за счет оптимизации затрат, а осознанное включение ранее невидимой части труда в совместное программирование реальности, в которую добавлена алгоритмизация невидимого труда активистов, художниц, матерей, волонтеров. Это требует радикального пересмотра понятий труда, этики, политики.
17В другом проекте эти исследовательницы предлагают понятие «интимного интерфейса»:
Интимные интерфейсы — граница между внешним и внутренним, на которой происходит микроусилие взаимодействия, минимальность значения которого позволяет возможность действия (в отличии от невозможности сверхусилия), отслеживание и перераспределение рациональности. Интимные интерфейсы, поддерживая формат прозрачности, отслеживают репрессивность, поддерживают рефлексивность системы для ее сохранения и солидарности. (Шилкините & Столет, 2016)
18В проекте минской арт группы eeefff (Дзина Жук, Николай Спесивцев, Ольга Сосновская, Алексей Борисенок) исследуются алгоритмы создания цифровых объектов. Группа проводила ежегодный фестиваль «Работай больше-Отдыхай больше»7 (2016–2019), исследуя через искусство и перформанс изменения условий труда, значимость эмоционального труда, типы его алгоритмизации, особенности темпорализации. Хотя они обращались скорее к критической теории медиа (не феминистской), фестивали в Минске были важным процессом формирования движения и продолжают быть архивом и глоссарием движения.
19Пока люди не умеют коммуницировать во множестве связей между собой, сохраняя различия и множественность/сложность взаимодействий, они будут переносить на ИИ свои страхи и раздоры. Общий ИИ будет невозможен из-за нехватки именно культурного программного обеспечения, а его частичные приложения как полезны, так и чрезвычайно опасны. И здесь встречаются феминистская традиция с ее эпистемологической и культурной аналитикой иерархической патриархатной культуры в опыте гендерного неравенства и будущее ИИ. Культура и технологии могут программировать такую социокультурную модель, которая не воспроизводит метафизику власти/подчинения, не содержит оппозиции друг/враг.
20Как в гендерном анализе разрушается установка на автономного индивида, так и в понятии данных немедленно разрушается целостность объекта или индивида, который предположительно существует как заранее данный в своей самоочевидности. Как уже говорилось, данные, а также и большие данные — это не вещи, не события. Это маркеры или следы, которые обнаружены при конкретном типе фиксации. Другие данные могут быть собраны при другом подходе, с другими целями и формировать разные реальности. Единство «картины мира» вряд ли достижимо. Такой подход не лишает наш мир материальности, но делает возможным множество подходов к миру и отношений с ним. Границы и очертания этого мира могут быть плывущими или мерцающими, мы можем конфигурировать очертания из разных согласований и отношений.
21Интерпретация данных начинается с настройки самого сбора данных. Поэтому в киберфеминистской теории объект и субъект не могут быть разделены, они связаны большим количеством промежуточных операций внимания-рефлексии-действия. Это делает форматирующее высказывание экспериментом по перенастраиванию фокуса восприятия, микроопераций генерирования, открывает невидимые ранее причинности, расслаивая объекты на множество репрезентаций. Это конститутивная особенность современной культуры ХХI в., которая производит различие, допускает множество культур и стилей реальности. Отсюда, к сожалению, выходят и репрессивные последствия, в репрессивных целях легко собирается пара случайных маркеров в дело о нарушении закона для конкретного человека, отождествляется гражданин с его сетевым следом, игнорируются другие контексты и смыслы, реальность трансформируется на любой лад. Проблема в том, что современная вариативность, которую культура еще не научилась принимать в свою пользу и работать с операциями ее настройки и фокусировки, внушает тревогу: привычка опираться на четкие очертания реальности блокирует необходимость осознавать операции конфигурирования (в чью пользу?) реальности.
22Современные политические катастрофы — это не наследие прошлого, это неприспособленность культуры к современному вариативному настоящему, в котором политика понимается не как выбор операторов, а как безусловно данная политическая реальность. Но безусловно данной реальности нет, она моделируется с кибернетической интенсивностью, что может делаться в манипулятивных целях и приводить к катастрофам. Поскольку гуманитарная критическая мысль не схватывает проблему, программирование и управление продолжают в основном оставаться за пределами критики и контроля, маскируясь под «черный ящик» или внешние метафизические властные силы. Современные подходы киберфеминизма, феминистской эпистемологии, феминистской философии техники стремятся показать этические, эстетические свойства кибернетической парадигмы нашего времени.
- 8 В 2022 г. группы переведены в Телеграмм-мессенжер по причинам безопасности и новая локация переимен (...)
23Во втором десятилетии XXI в. растет интерес к киберфеминизму как движению и проблематике. В Санкт-Петербурге в середине 2010‑х гг. были созданы группы Киберфеминизм8 в разных социальных сетях для координации семинаров и акций. Некоторые их участницы объединились с примерно тогда же образовавшейся арт-активистской группой НИИЧЕГО ДЕЛАТЬ. Образовался пародийный научный институт исследования прекарного труда и технокультуры. Группа участвовала в первомайских демонстрациях за неотчужденный труд, устраивала фестивали и перформансы в публичных местах, писала теоретические тексты, пропагандировала нетрадиционные способы обучения и публичной деятельности, например, ночной университет в клубе. Группа работала в мягкой провокативной эстетике, выстраивала политическое высказывание на анализе микрополитик труда и скрытых формах эксплуатации, на обесценивании творческого и социально необходимого труда против политики эффективности и оптимизации, когда полагают, что необходимый труд волонтеров, матерей все равно будет делаться в любых условиях, а творческий труд относится к сфере собственного удовольствия и потому не должен иметь ни общественной значимости, ни оплаты. Неотложным оказывается вопрос, каким мы можем представить будущее, если блокируется понимание настоящего, если не осознана информационная включенность того, как онлайн становится оффлайном, и какие в этой модели преимущества и риски? Какими культурными/дискурсивными инструментами и с помощью каких технологий формируется социальность и культурные границы?
Илл. 1. – НИИЧегоделать на первомае 2017 года.
Лицензия Creative Commons.
24Помимо каналов в сетях, исследований, публичных акций, были периодические и непериодические издания, так называемые зины, бумажные и сетевые, выпускавшиеся разными группами авторок9. Позже, во время пандемии возник новый проект как результат проведения множества зум-конференций, произошло знакомство с феминистскими деколониальными группами исследовательниц российского и постсоветского пространств, был сформирован объединенный дружеский ресурс Феминистские транслокальности10, который был задуман как зин, и оказался на сегодняшний день (после закрытия сайтов, групп и каналов в России) наиболее полным ресурсом, представляющим период деятельности движения как минимум с 2020 г. с частично опубликованными материалами предыдущих лет.
25Среди множества культурных событий того времени можно выделить выставку «Посткиберфеминизм» в ДК Розы (Санкт-Петербург), площадке, организованной Школой вовлеченного искусства «Что делать?». Кураторки выставки — Йожи Столет и Александра Абакшина.
26Евгения Суслова (Нижний Новгород) соединяет филологическое исследование современного поэтического письма с анализом алгоритмов компьютерных программ, ведет аналитический ТГ канал11. Ее опыт создания интерактивных инсталляций и анализ пользовательских алгоритмов компьютерных программ интегрированы в ее поэтическом творчестве. Это нахождение между письмом и программированием позволяет фокусироваться на изменении типа письма и различать особенности генерирования смысла и формы на инстанции человеко-компьютерного интерфейса. Такие интерфейсы оказываются очень разными и слегка напоминают жанровые различия. На семинаре, куда я случайно попала, Евгения предложила задание описать последовательность и характер операций, повторяющихся в наших повседневных программах (не цели и содержание работы, а только глаголы — операции). Молодой человек, занимающийся трансляцией событий в реальном времени, описал последовательность как «выследить, схватить, переключить, передать», это скорее жанр детектива. Другая участница, медленно пишущая творческие тексты, держит кончики пальцев на клавиатуре, ощупывая мысль и заставляя работать связь между подушечками пальцев и мыслью, используя аналогию плетения и поглаживания. Если мы переносим внимание с объекта на последовательность операций конфигурирования объекта от меньшей проявленности к большей формализации, проходим через выбор развилок вариантов и интерпретаций, то можно ли описать творческое письмо как другую форму программирования?
27Такая поэтика не про образы, фантазии и фантазмы, а про операции рассыпания ситуации и ее пересборки, распознавания агентности и их связывание в алгоритмы. В программном сборнике RECOGNITION Суслова описывает свой метод, согласно которому фантазии теряют значение, языковые структуры размываются, тела пишутся в облаке данных и пытаются находить и узнавать друг друга заново. Приведем отрывок из ее стихотворения «Третья вещь»:
Теплицы <фантазма> теряют свою область значений,
языки уходят в несвязанное состояние,
пока дистанцированные тела вспоминают,
что их в облаке кто-то пишет.
Они учатся усложнять свои признаки,
чтобы узнать друг друга. (Суслова, 2021)
28В качестве же исследовательницы Евгения описывает новые приемы современного поэтического текста как переходы в пространствах, изменение принципов фреймирования, семантическую и синтаксическую компрессию, множественную интеграцию ментальных пространств, референциальную неопределенность, замену обычных глаголов на более однозначные компьютерные термины, которые обрастают метафоричностью глаголов состояний в поэтическом дискурсе. Текст фиксирует микродискретности, но выстраивает не дескриптивный сюжет, а скорее коммуникативный контур. В зоне технологической метафоры личное и технологическое начинают сплетаться. Место, где происходит действие, не абстрактно и не пусто, это среда, с которой надо договориться. Диалог со средой позволяет схватывать ситуацию в ее разворачивании, не наносить вреда или насильственного исключения (Самостиенко [Суслова], 2024).
29Возвращаясь к анализу эстетического объекта на выставке «Посткиберфеминизм», остановимся на фотоработах безОбразного восприятия Анны Родионовой. Работы сделаны во время прогулок вдоль реки как попытки анализа процесса восприятия. Допустим, что восприятия можно рассеять на биты или даже байты реальностей, перейти по ту сторону канонических восприятий фигур и образов. В аннотации к фотографиям есть комментарий близкого по подходу художника Ильи Долгова:
<…> телесно-умственное возбуждение — хорошо различимое. Я знаю его по прибрежным прогулкам: место пороговых, переходных встреч и разминок, в котором ветер делает воду не совсем водой, вода делает песок не совсем песком, песок делает растения не совсем растениями и много далее.
Топологическое шоу, морфологическое приключение — которое заражает не только людей, но и собак, и чаек, и пятна мазута. <…> Телесное, перцептивное, нейронное возбуждение, переводимое в науки о числах и знаках. Переводимое в характерное изменение (перестановка гласной) вороньих вскриков. Возбуждение микрозерен, микропыли, микроплёнок, микроузлов, переводимое во взаимную микро-де-стабилизацию, в экспортируемое макро-раз-воплощение. <…> генеалогия — но не вынашивающих и отпочковывающихся клеточных организмов — а тканей, связок, инфрасистем, метаболитов, переносов.
Другое происхождение других тел других коммуникаций — которые тоже мы, мы узнаём себя, наш голос дрожит, гласные скачут, наш мокрый нос забит мокрым песком, наше ленточное тело безнадежно запуталось и переваривает ультрафиолет.
Илл. 2. – Анна Родионова, «Проект Melt‑d‑», Литературный сетевой журнал Грёза12.
Лицензия Creative Commons.
30Приведем также отрывок из поэтического цикла Анны Родионовой «Пауза»:
Мы заняты, делая невесомые вещи
для смены в подломленной оси зрения
доверенного всему, что касалось нас раньше:
здесь мы включаем re-, но повтор не научен им,
он не начнется по ту сторону веса, снова, деля.
я или это: чрезмерные, пронесенные до повтора
фазы обратного щупа зрения, рендер
мышцы в инерции res-
Ось оростает ей, кожей веса, тяжелым действием
термин находит тело, смешно
как размечен его объем. (Родионова, 2020)
31В таком видении, где нет готового образа, мы включаем поиск, который пытается рендерить фактуры в поиске очертаний. Видимое как будто отращивает текстуру — «кожу» и вес, превращая неопределенное в некое тело. Вглядывание в то, что не представлено еще как образ, открывает разновекторную потенциальность рендеринга и многообразие среды. При этом рендеринг не только визуальный, он вплетен в телесные ощущения моторики, гравитации и других регистров восприятия. Разложение операций, по мнению Родионовой, позволяет допустить включение материальных агентов, вступить в новые резонансы. Материальные агенты вторгаются во взаимодействие и производят новое различие, которое позволяет заметить новые эстетические стратегии письма. В этом есть освобождающая составляющая, поскольку нет обязанности завершения формы, можно оставлять лакуны для захода другой агентности.
32Экспериментирующее феминистское искусство в кибернетическую эпоху преимущественно становится (пост)киберфеминистским. Остро ощущая неустойчивую, нетвердую форму реальности и разнонаправленные процессы интерпретации, оно работает с зыбкими границами вещей, восприятий, которые, выпадая из зоны внимания, становятся скрытыми агентами сборок, невидимыми потоками данных. Как жить в мире нетвердых форм, неожиданных симбиозов и неравномерных пространств, в мире разных интенсивностей? Какими способами мы собираем для себя эту реальность и как мы должны согласовывать ее с другими? И что можно позволить в этой реальности в качестве индивидуальных различий, а что должно быть приведено к эквивалентности или даже универсализации. Предположу, что универсальное — это ценность любой жизни и обеспеченный доступ к себе и своему раскрытию через выбор стилей жизни, творческую деятельность, эмоциональную полноту, ограниченную только безопасностью и правами других. Это проблема изобретения другой социокультурной модели, которой предстоит решать множество проблем, выстраивая институты согласования, правовой защиты, социальной поддержки, — и это проблемы реальности будущего. Будущее — это множество разных формальных вариантов, успешных и неуспешных. И оно не наступает в один ход, оно не вдруг случается. Его траектории подпитываются слабыми силами многих вложенных усилий и микрособытий.
33Новое искусство включает эти микрособытия в культурные рамки, дает им вербальную и эстетическую фиксацию, подбирает интерпретации, находит сходства и их динамики. Искусство формирует культурный ландшафт, оно становится инструментом для другого будущего. Иначе говоря, мы имеем дело с парадигмальным переходом от устойчивой монореальности к реальности множественной и вариативной с неравномерным пониманием времени и пространства и обнаруживаем себя как настройщицу или программистку, находящуюся внутри этой программируемой реальности. Это требует другой логики, способности замечать ошибки, тестировать и предлагать новые сборки. С другой стороны, реальность в онтологическом смысле становится типом операционального интерфейса, который переконфигурируется в новых обстоятельствах и с появлением новых агентов. И тогда мы не будем бояться разномыслия, замкнутых информационных пузырей, культурных исключений. Это предполагаемое будущее может быть динамичным и при этом равновесным и безопасным.