Navigation – Plan du site
Comptes rendus
Période soviétique et postsoviétique

Richard S. Wortman, The Power of Language and Rhetoric in Russian Political History

Charismatic Words from the 18th to the 21th Centuries
Михаил Велижев
p. 694-699
Notice bibliographique

Richard S. WORTMAN, The Power of Language and Rhetoric in Russian Political History. Charismatic Words from the 18th to the 21th Centuries, Boston: Bloomsbury, 2018, 256 p.

Texte intégral

  • 1 М.А. Дмитриев, Главы из воспоминаний моей жизни / Подг. текста и примеч. К.Г. Боленко, Е.Э. Ляминой (...)

1Русская публицистика XIX века отличалась чувствительностью к исторической семантике ключевых понятий политического лексикона. За высказыванием и его прагматикой нередко проступали смыслы, актуализировавшие прежние значения терминов. Так, один из героев первой монографии Ричарда Уортмана « Развитие правового сознания в императорской России » (1976), М.А. Дмитриев в своих мемуарах рассуждал о причинах последовательной и, как ему казалось, пагубной для страны неприязни Николая I к открытому судопроизводству. Он писал : « Чего боялся Николай Павлович в уничтожении этой тайны ? – Его ужасало самое слово “свобода”, в каком бы виде она ни представлялась ! Он хотел правды, но под условием, чтоб она открывалась ему в потемках ! »1. « Правда » в представлении Николая I обладала несомненной значимостью и сохраняла свой древний, сакральный ореол, но со « свободой » никак не коррелировала. По Дмитриеву, благородное стремление к « правде » сопровождалось непониманием того простого факта, что « свобода » и « правда » неотделимы друг от друга. С точки зрения мемуариста, Николай попадает в ловушку, расставленную словами : боясь « свободы », он утрачивает связь с реальностью, а, следовательно, и с « правдой ».

2В своей новой книге « The Power of Language and Rhetoric in Russian Political History » (« Власть языка и риторики в русской политической истории ») известный американский историк Р. Уортман показывает, как менялись значения ключевых понятий русской политики. Проблема « харизматических слов » (формула из подзаголовка работы) задает двойную дисциплинарную перспективу : истории идеологии и истории понятий или политических языков имперского периода. Разговором о методе Уортман начинает и заканчивает свою книгу. Следуя традиции, автор эксплицирует свой подход во введении, однако затем вновь возвращается к нему в постскриптуме к главе о понятии « целость » – в дискуссии с издателями журнала « Ab Imperio », приведенной на страницах монографии. Соответственно, в начале речь идет о « харизматичности » слов, в финале – о более общих принципах интерпретации базовых категорий политического языка.

  • 2 R.S. Wortman, The Power of Language and Rhetoric in Russian Political History. Charismatic Words fr (...)
  • 3 См. также относительно недавний сборник статей Уортмана: R.S. Wortman, Russian Monarchy: Representa (...)

3Первое методологическое рассуждение2 продолжает линию анализа, известную по прежним трудам Уортмана, прежде всего, по « Сценариям власти » (1995)3. Следуя за антропологом Кл. Гирцем и социологом Э. Шилзом, историк изучает « харизму » как устойчивую характеристику общественной жизни, обусловленную специфическими чертами исторически изменчивого социального контекста. Если в « Сценариях власти » Уортман подробно исследовал « театральную » и « церемониальную » составляющую придворной культуры в России, то во « Власти языка » он интерпретирует « языковые » элементы русского императорского мифа. « Харизматические слова », пущенные в оборот « сверху », обретают сакральную и эмоциональную силу и вводят сценарии монархической власти в общественный политический дискурс. Уортман следует прежней (весьма плодотворной, на наш взгляд) методологической стратегии, но избирает иной – словесный – материал для анализа.

4Приступая к исследованию в жанре истории понятий, историк сознательно отказывается от апелляции к немецкой Begriffsgeschichte. Уортман пишет, что не предпринимал систематического исследования политических терминов, его интересовала « сила слов » и « долгая перспектива » политико‑философской культуры (P. 4‑5). Однако в финале книги Уортман отмечает, что его интересует история не столько понятий, сколько процесса, внутри которого концепты обретают статус ключевых для политической культуры (P. 180). Здесь сталкиваются два разных способа интерпретации (каждый из которых имеет богатую историю и обладает несомненным научным авторитетом) : традиционному для немецкой традиции « словарному » типу исследования историк противопоставляет « контекстуальный » анализ в духе « насыщенного описания » Гирца. С помощью слов агенты сознательно совершают политические действия (« understanding of agency and intent », p. 180), создают репрезентации и формируют понятийную матрицу политического процесса, доступную как монарху, так и элите (и образованному обществу) в процессе формирования репрезентации власти.

5О каких концептах и каких контекстах рассказывается в книге ? Повествование строится вокруг истории понятийных « гнезд ». Одно из них связано с эмоциональным режимом включенности подданного в дискурс власти : « радость », « любовь », « умиление », « восторг ». Другое, напротив, касается самоощущения образованного общества и категории « личность ». Третье затрагивает понятийную пару « истина » и « правда », а также « справедливость ». Наконец, относительно небольшие очерки посвящены истории слов « культурность » и « целость ». Вместе с тем, почти во всех главах речь идет и о других ключевых терминах русского политического лексикона : « долг », « общая польза », « воля », « общее благо », « правосудие », « интеллигенция » и др.

6Хронология рассказа – прежде всего, имперский период с отдельными (впрочем, краткими) экскурсами в словесную практику советской и постсоветской эпох. Как правило, Уортман начинает с описания дискурса власти и затем переходит к рассказу о ключевых понятиях в трудах русских публицистов и политических философов имперского периода. Выбор материала зависит от ракурса, оптики взгляда. Если в центре внимания властный дискурс, то источниками выступают манифесты, значимые политические трактаты (например, « Правда воли монаршей » Феофана Прокоповича или записка « О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях » Н.М. Карамзина), оды, придворные проповеди, материалы официальной прессы. Если речь идет об « обществе », то материалом для анализа прежде всего служат канонические, классические произведения первостепенных русских публицистов и писателей – Чаадаева, Герцена, Михайловского, Лаврова, Вл. Соловьева, Л. Толстого, Достоевского, Блока, Бердяева, Струве, С. Булгакова и др.

7Исследование, скорее, ведется в макро‑масштабе. Уортман пишет « русскую интеллектуальную историю » с помощью анализа отдельных авторских высказываний о ключевых политических понятиях имперского периода. Это не всегда похоже на « насыщенное описание » Гирца, которое, как кажется, предполагает более глубокое погружение в исторический контекст и более дробную хронологию. Как бы то ни было, Уортмана нельзя упрекнуть в следовании абстракциям традиционной « истории идей », где, кажется, слова живут своей автономной жизнью, никак не соприкасаясь с контекстом их языковой артикуляции.

8Реконструкция семантики ключевых понятий в работе Уортмана неразрывно связана со спецификой исторического процесса. Авторы реагируют на изменения политического курса, они вступают в диалог и полемику как друг с другом, так и с властью, черпают аргументы в западноевропейской политической мысли. И все же избранный хронологический охват не позволяет Уортману входить в детали. Само по себе, это вполне оправданно. Другое дело, что в макро‑перспективе теряется специфика смысла отдельного языкового жеста : не всегда ясно, какое политико‑философское действие совершает автор с помощью того или иного ключевого понятия.

  • 4 См. в связи с этим интересный диалог Уортмана с издателями « Ab Imperio » об « особом пути » России (...)

9Расширяя хронологию исследования, интерпретатор создает новый канон – этим, в частности, и интересна книга Уортмана. Попробуем коротко очертить его основные контуры. Разговор о XVIII столетии практически полностью посвящен анализу дискурса имперской власти. Уортман исходит из предпосылки о существовании в России сильного государства, которое диктует свою волю – отсюда и акцент на том, как сам институт монархии выстраивает свои отношения с подданными4. Историк убежден, что политическая лояльность прежде всего скреплялась эмотивной привязанностью к целому ряду базовых символов – прежде всего, самой фигуре монарха.

10Императорский дом Романовых предлагал обществу и элите своеобразный « общественный договор », который обладал прежде всего тремя качествами : а) инициатива по созданию « общественного » консенсуса принадлежала не нации, а власти ; б) главным образом, « согласие » манифестировалось на эмоциональном уровне через вовлеченность подданных в придворные церемонии и чтение текстов ; в) « согласие » имело характер политической « аккламации ». Уортману важно подчеркнуть устойчивость словесной конструкции – соответствующая лексика рано укоренилась в русском политическом языке и оставалась релевантной, как минимум, до царствования Александра III.

11Понятия « восторг », « любовь » и другие термины вошли в общественный обиход и их семантика оказалась нагружена прочными ассоциациями с имперскими сценариями власти. Уортман показывает, что источником для словесной репрезентации служил религиозный дискурс. Идеологи императорской власти пользовались ресурсами языка православной литургии. Так, рассуждая о понятии « долга », Уортман подробно реконструирует историю тех ценностей, которые служили объектом сакрализации и почти религиозного почитания (например, « службы »).

12Проанализировав дискурс власти, Уортман переходит к языку образованного общества, точнее, его наиболее значимых представителей. Здесь центральным сюжетом оказываются идейные поиски, которые велись вокруг проблемы « личности ». Очевидно, что у такой постановки вопросы есть свои философские корни : проблема формирования человеческого « Я » занимала многих немецких мыслителей первой половины XIX века и их русских интерпретаторов. Однако в актуализации « личности » трудно не усмотреть определенную попытку общества противопоставить свои ценности тотальному дискурсу русского государства, в котором личность подданного и монарха сливались в процессе особого эмоционального единения.

13« Брожение » начинается в первой половине XIX столетия : западники и славянофилы начинают сомневаться в разумности существующего в России миропорядка, точнее, его официальной версии. Кроме того, Уортман указывает, в какой момент « общество » как бы перехватывает инициативу у власти. Парадоксальным образом, это происходит в царствование Николая I во время идеологических маневров министра народного просвещения С.С. Уварова. Разумеется, Уваров – один из творцов официальной национальной мифологии « православия, самодержавия и народности ». Его история прекрасно вписывается в первый « большой » сюжет монографии о языке власти. Впрочем, активность министра имела неожиданные следствия.

14Уваров видел развитие университетского образования стержнем новой идеологической политики : речь шла не столько о свободной конкуренции образованных людей, сколько об особом процессе умственного воспитания – сословного и подконтрольного министерству. Однако образование едва ли возможно полностью изолировать в рамках своеобразного политического инкубатора. Благодаря Уварову, развиваются университеты, и именно из этой среды выходит новая интеллектуальная элита – ученые разночинцы, смотревшие на « личность » совсем иначе, чем представители власти (P. 75).

15С этого момента героем повествования становится думающий индивид, отделенный от государства, а сюжетом – попытки влиятельных публицистов проблематизировать понятие общественного « целого » и найти собственное место в его структуре. Политический язык становится аффилирован с другими влиятельными дискурсами : в случае социалистов и народников – с языком естественных и общественных наук, в случае великих русских писателей второй половины XIX столетия (прежде всего, Толстого и Достоевского) – с языком религиозной философии, в случае публицистов рубежа XIX и XX веков (авторы сборника « Вехи » 1909 года) – с языком религиозно окрашенного либерализма.

16Схожий сюжет наблюдается в главе о понятии « Правда ». Рассказ о « правде » – сакральной и высшей ценности – начинается с ее интерпретации идеологами монархической власти, а затем переходит в историю того, как « правду » осмысляло русское общество XIX века. Идея неограниченной самодержавной власти входила в противоречие с идеей « закона », утверждение которого русские государи также считали очень важным. Понятие « правда » позволяло выйти из этого затруднения : только монарх, Божий помазанник, владел подлинной истиной – « правдой », превосходящей по статусу буквальный смысл узаконения.

17Однако, пишет Уортман, проблема заключалась в том, что русское государство, будучи носителем идеи абсолютной истины, в своих бытовых проявлениях решительно не отличалось благообразием. Возникает разрыв между претензией власти на толкование « правды » и политической реальностью, в которой доминирует « неправда ». В середине XIX века зазор между словесной формулой и повседневностью оказался окончательно осмыслен обществом. В дальнейшем, концептуализация представлений о высшей « правде » проводилась уже силами интеллектуальной элиты.

18В финале Уортман анализирует историю понятия государственной « целости ». Героями его рассказа последовательно становятся Петр I, Екатерина II, Карамзин, Николай I, Александр II, М.Н. Катков, К.П. Победоносцев, Александр III, наконец, лидеры кадетской партии. Выбор источников еще раз свидетельствует о колебаниях Уортмана между двумя полюсами русской интеллектуальной истории – языком « власти » и « общества ». Кстати, было бы чрезвычайно любопытно проанализировать представление о воображаемой целости русского государства, которое не совпадало с границами империи. Так, в разные периоды истории « русскими » определенное число публицистов и мыслителей считало Константинополь или славянские территории соседних империй.

19Ричард Уортман показывает, как можно анализировать ключевые термины русского политического лексикона. Как мы уже сказали, он создает свой собственный канон, который базируется на истории ключевых концептов, таких как « долг », « личность » и « правда », в двойной оптике – внутри официального и общественного дискурса. Если говорить о месте новой монографии в ряду исследований по истории понятий в России, то наиболее близким Уортману по содержанию и хронологическому охвату является, на наш взгляд, двухтомное коллективное исследование « Понятия о России », вышедшее под редакцией А.И. Миллера, Д.А. Сдвижкова и И. Ширле в 2012 году. Кроме того, метод Уортмана созвучен подходу к идеологии в работах А.Л. Зорина.

20Исследование Уортмана представляется нам интересным и убедительным. В заключении мы хотели бы порассуждать о том, как еще можно писать историю русского политического языка. Так, мы предлагаем рассматривать язык не столько как совокупность ключевых терминов, сколько как набор понятий и специфических способов аргументации и легитимации языковых актов. Имеет смысл говорить о политических языках, актуальных для обсуждения проблем государственного управления в ту или иную эпоху. Особые языки политики складываются в результате ориентации политической речи на лексику и логику рассуждения, заимствованную из других сфер – религиозной, научной, философской или историософской, экономической, правовой или, собственно, политико‑философской. В пространстве политической риторики устроенные таким образом языки постоянно конкурируют друг с другом. История идеологической конкуренции и представляет особенный интерес.

  • 5 Примеры такого анализа см. : M.R. Viise, “Filaret Drozdov and the Language of Official Proclamation (...)

21Последнее обстоятельство способно предопределить методику анализа. В центре внимания окажутся не понятия, а агенты, совершающие с помощью текстов определенный набор политических действий в конкретном историческом контексте. Такая история будет неизбежно ориентирована на интерпретацию целого ряда case studies – в частности, на дискуссии. В монографии Уортмана также речь часто заходит о полемиках, однако это, скорее, дебаты на « временнòй дистанции », т.е. в значительной мере сконструированная историком традиция, состоящая из перекличек между ключевыми текстами политфилософского канона, созданными в разные годы. Мы предлагаем уменьшить масштаб и обратиться к более контекстуализированным дебатам, в которых авторы реагировали на актуальную политическую повестку и языки оппонентов (не всегда мыслителей первого ряда). Кроме того, новая история политических языков (мы сознательно употребляем термин во множественном числе) призвана показать зазор между идеями автора и тем языком, который он использует для экспликации идей5. В завершении скажем, что разные подходы к анализу политической лексики, несомненно, совместимы. Книга Уортмана доказывает, что история русского политического языка – живая и динамично развивающаяся научная дисциплина.

Haut de page

Notes

1 М.А. Дмитриев, Главы из воспоминаний моей жизни / Подг. текста и примеч. К.Г. Боленко, Е.Э. Ляминой и Т.Ф. Нешумовой. Вступ. ст. К.Г. Боленко и Е.Э. Ляминой. М., 1998. С. 427.

2 R.S. Wortman, The Power of Language and Rhetoric in Russian Political History. Charismatic Words from the 18th to the 21th Centuries, London, New York, 2018, p. 2‑5 (в дальнейшем ссылки на книгу Уортмана даются в скобках в основном тексте рецензии).

3 См. также относительно недавний сборник статей Уортмана: R.S. Wortman, Russian Monarchy: Representation and Rule. Collected Articles, Boston, 2013.

4 См. в связи с этим интересный диалог Уортмана с издателями « Ab Imperio » об « особом пути » России, p. 177‑181.

5 Примеры такого анализа см. : M.R. Viise, “Filaret Drozdov and the Language of Official Proclamations in NineteenthCentury Russia”, The Slavic and East European Journal, 44, 4 (2000), p. 553‑582 ; М.Б. Велижев, « Чаадаев и официальный национализм » // Чаадаев против национализма / Сост. и вступ. ст. М.Б. Велижева, М., 2018. С. 6‑50. Подробнее о методологической программе, описанной выше, см. : Т. Атнашев, М. Велижев, « История политических языков в России : к методологии исследовательской программы » // Философия. Журнал Высшей школы экономики, Т. 2, №3 (2018). С. 107‑137 (https://philosophy.hse.ru/article/view/8045).

Haut de page

Pour citer cet article

Référence électronique

Михаил Велижев, « Richard S. Wortman, The Power of Language and Rhetoric in Russian Political History », Cahiers du monde russe [En ligne], 59/4 | 2018, mis en ligne le 01 octobre 2018, Consulté le 14 octobre 2019. URL : http://journals.openedition.org/monderusse/10840

Haut de page

Auteur

Михаил Велижев

Высшая школа экономики, Москва

Haut de page

Droits d'auteur

© École des hautes études en sciences sociales, Paris.

Haut de page