Navigation – Plan du site

AccueilNuméros62/2-3«Neschastnaia sluchainost´ rozhde...

«Neschastnaia sluchainost´ rozhdeniia»: lishnie identichnosti, bestaktnye podrobnosti i distillirovannaia lichnost´

« Un malheureux accident de naissance » : identités indésirables, détails indélicats et soi sublimé
“An unfortunate accident of birth”: Undesirable identities, tactless details, and refined self
Galina Zelenina
p. 333-365

Résumés

Cet article aborde un épisode de la longue histoire d’une analogie qui associe altérité ethnique (religieuse) et sexuelle (de genre), en l’occurrence judéité et queerité, mais aussi qui établit un parallèle entre antisémitisme et homophobie. Il s’agit d’une double paralipse (praeteritio), ou d’un quasi-renoncement aux deux identités, non pas parce qu’elles seraient dangereuses ou honteuses, mais parce qu’elles seraient trop particulières et trop privées, insignifiantes et inappropriées, et surtout non pertinentes avec la définition de soi propre à « une personne de culture russe » telle que l’entendent les membres de l’intelligentsia soviétique. En s’appuyant d’abord sur des sources d’histoire orale et des ego-documents, l’auteure analyse les représentations de la judéité et de l’homosexualité, ou plutôt leur absence, au sein de l’intelligentsia, notamment celle du monde universitaire de l’époque soviétique tardive. L’auteure s’attache ensuite à relever ce même ethos dans un grand nombre de mémoires d’universitaires d’origine juive. Elle mène ainsi une étude comparative de ces représentations (omission, détachement, et parole d’autorité attachée à la position d’expert telle qu’elle a pu être revendiquée) en examinant les travaux, principalement des récits autobiographiques, de trois intellectuels juifs, Lydia Ginzburg, Lev Klein et Igor´ Kon, dont le positionnement apparaît emblématique d’au moins une partie de l’intelligentsia soviétique, voire postsoviétique.

Haut de page

Texte intégral

  • 1 Автор благодарит Артура Клеша и его коллег за организацию конференции «Homosexualité communiste (19 (...)

1«Наш вопрос кое в чем похож на еврейский», – отмечает режиссер и неподцензурный писатель Евгений Харитонов в первых строках «Листовки», своего рода манифеста позднесоветских гомосексуалов, и далее прослеживает это сходство в двух направлениях, представляя евреев и гомосексуалов объектами страха, отвращения, ненависти, дискриминации и потенциальными субъектами захвата мира1.

  • 2 G. Mosse, Nationalism and Sexuality: Middle-Class Morality and Sexual Norms in Modern Europe, Madis (...)
  • 3 M. Bunzl, Symptoms of Modernity: Jews and Queers in Late-Twentieth-Century Vienna, Berkeley: Univer (...)
  • 4 О Вейнингере как успешном компиляторе и выразителе принятых в науке того времени идей см. K. Arens (...)

2Представление об этом сходстве имеет давнюю историю. Корреляция этнической или религиозной и сексуальной инаковости, ереси и содомии, еврейства и аномальной, женственной маскулинности спорадически присутствует в средневековых законодательных, полемических, фольклорных источниках, в трактатах Нового времени и достигает апогея в дискурсивном сближении расы и сексуальности в конце XIX века. Как показал Джордж Моссе, именно гомосексуалы и евреи – прежде прочих избегаемых меньшинств – конструировались как те опасные Другие – нарушители буржуазной морали и угроза здоровой маскулинности, – исключая и демонизируя которых, формировались модерные европейские национализмы2, и «дискурсы, создававшие евреев и гомосексуалов как национальных Других», тесно переплетались3. То же дискурсивное сближение евреев с гомосексуалами через утверждение еврейской женственности проводилось в эпоху fin de siècle в «философии пола» и психоанализе, прежде всего, Отто Вейнингером и Зигмундом Фрейдом, отчасти транслировавшими уже распространенные в обществе представления, отчасти формировавшими их4.

  • 5 И. Сэджвик Кософски, Эпистемология чулана (Перевод с англ. О. Липовской и З. Баблояна), М.: Идея-Пр (...)
  • 6 D. Boyarin et al., “Strange Bedfellows: An Introduction” in Boyarin, Itzkovitz, Pellegrini, eds., Q (...)

3На заре формирования квир-теории ключевой для нее топос «чулана» и выхода из чулана обрел еврейскую параллель или даже генезис в проведенном Ив Кософски Седжвик сопоставлении сюжета Книги Есфирь в драматическом переложении Расина с каминг-аутами американских учителей5. Редакторы важного для утверждения этой компаративной проблематики сборника «Квир-теория и еврейский вопрос» (2003) определили поле исследования как параллели, наложения и тождества еврейства и гомосексуальности на нескольких уровнях: как идентичностей и как характеристик Другого, как политических конструктов и как (псевдо)научных категорий, в дискурсах художественных и исповедальных, ненависти и теоретического осмысления6.

  • 7 Подробнее в моем неопубликованном докладе «Два советских меньшинства: компаративные возможности во (...)
  • 8 См. Г.С. Зеленина, «“Это — извращение, это ненормально”: рационализация эстетического шока в Манеже (...)
  • 9 См. интервью журналистки и активистки Маши Гессен телеканалу «Дождь» от 4 сентября 2013 г.: «К геям (...)

4Обращаясь к советскому и постсоветскому контексту, нельзя не заметить параллелизм внешних враждебных дискурсов – антисемитского и гомофобного. Это сходство наблюдается в публицистике 1930-х годов, которая конструировала одиозные образы зарубежных плохих евреев, буржуазных и религиозных, и процветающих там же, на Западе, сексуальных «извращенцев» в противовес советскому трудовому еврейству и советской здоровой сексуальности7. В риторике поздней оттепели гомофобия и антисемитизм переплетаются в интересекциональном образе Другого8, и, наконец, в эвфемистичной гомофобной риторике современных российских политиков наблюдатели увидели сходство со стилистикой выступлений позднесоветского руководства по еврейскому вопросу9.

5Данная статья рассматривает случай еще одного параллелизма. Это два умолчания, отказа от обеих идентичностей – не как от опасных или постыдных, а как от лишних и неуместных – в автобиографических и квазиавтобиографических нарративах советских еврейских интеллектуалов-гуманитариев, чью позицию можно считать репрезентативной, по крайней мере, для части советской интеллигенции, а возможно, и постсоветской. Сперва на материале устной истории (интервью) и эго-документов будут рассмотрены репрезентации еврейства и гомосексуальности – и вопрос о допустимости этих репрезентаций – в общении в позднесоветской интеллигентской академической среде. Затем черты того же этоса будут прослежены в широком корпусе мемуаров представителей этой среды, написанных и изданных по большей части уже в постсоветский период. И, наконец, смысловым центром статьи станет сравнительный анализ этих репрезентаций в творчестве трех авторов: Л.Я. Гинзбург, Л.С. Клейна и И.С. Кона.

  • 10 E. Wiesel, The Jews of Silence: A Personal Report on Soviet Jewry, New York, 1966.
  • 11 Так, например, уже в 1980 г. бывший активист борьбы за выезд Виталий Рубин, находясь в Израиле, утв (...)
  • 12 Z. Gitelman, “Thinking about being Jewish in Russian and Ukraine,” in Z. Gitelman, M. Glantz, M. Go (...)
  • 13 Mordechai Altshuler, Soviet Jewry on the Eve of the Holocaust: A Social and Demographic Profile, Je (...)
  • 14 Так, Юрий Слезкин в своей влиятельной книге «Эра Меркурия» (в оригинале: «Еврейский век»), выстраив (...)
  • 15 Например: H. Murav, Music from a Speeding Train: Jewish Literature in Post-Revolution Russia, Stanf (...)

6Обе части сопоставления – обсуждение умолчания о еврействе и обсуждение умолчания о гомосексуальности – по отдельности попадают и в две обширные научные дискуссии о, соответственно, еврейской и гомосексуальной идентичностях в позднесоветскую эпоху. По очевидным причинам эти дискуссии до недавнего времени велись преимущественно зарубежными исследователями, а их вектор пролегает от отрицания к утверждению. Еще в 1960-е годы советские евреи были выразительно названы «евреями молчания»10, и этот ярлык закрепился за ними надолго11. Ведущие исследователи советского еврейства обнаруживали у него к концу советского периода лишь «тонкую», или «разреженную», еврейскую культуру, «символическую этничность», «опустошенную идентичность»12 – по сравнению с нормативной, присущей традиционному еврейскому обществу и ассимилированному, но все же более традиционному еврейскому обществу Запада. Тому находили несколько причин: от антисемитизма, государственного и общественного, практического и дискурсивного, до радикального изменения социодемографического профиля еврейского населения Советского Союза после войны13. И за пределами еврейской историографии история советского еврейства видится шествием добровольной ассимиляции в русскую культуру и социалистическую идеологию, уже в период застоя оказавшимся в тупик и отказавшимся от своих идеалов ради эмиграции14. Однако в последние пару десятилетий появились исследователи, которые, обращаясь к самым разным источникам — от художественной литературы до устной истории и военных мемориалов, – стали обнаруживать многочисленные признаки советской еврейской идентичности, необязательно тайные или зашифрованные: речь не столько о традиционном криптоиудаизме, сколько о продуктах гибридизации «советского и кошерного»15. Эта новая историографическая волна хотя бы отчасти связана – институционально и биографически – с еврейским возрождением на постсоветском пространстве, которое само по себе опровергает тезис об окончательном завершении русско-еврейского симбиоза.

  • 16 См., прежде всего, первопроходческое исследование Лори Эссиг: L. Essig, Queer in Russia. Story of S (...)
  • 17 Так, вместо «гомосексуалов» или «квир» исследователи определяют своих информантов как «негетеросекс (...)
  • 18 Clech, “Between the Labor Camp and the Clinic…”
  • 19 D. Healey, Russian Homophobia from Stalin to Sochi, Bloomsbury Academic, 2017, p. 109.

7Первые западные исследователи (пост)советских гомосексуалов, наблюдая их в 1990-е, пришли к выводу о принципиальном отличии российской модели от западной и об отсутствии у русских гомосексуалов, не желающих определять себя через сексуальность, довольствуясь практиками и субъективностями, квир-идентичности16. Спустя 10–20 лет исследователи, чувствительные к собственному вестерноцентризму и чрезвычайно осторожные в выборе терминологии, дабы избежать дискурсивного конструирования идентичности и не навязать своим героям идентичностей несуществующих17, все же обнаруживают «положительные самоопределения» и «утвердительный нарратив» у своих героев еще в позднесоветский период, свой язык, субкультуру, солидарность и общие ценности18, и утверждают, что квир-голоса, зазвучавшие в 1990-е, «были made in USSR, а не в Америке или Европе»19. В этом повороте тоже видится связь (как у переоценки советского еврейства – с еврейским возрождением) с формированием квир-сообщества и квир-культуры на постсоветском пространстве.

8Разбираемые ниже примеры репрезентаций ложатся, скорее, на чашу отрицания наличия идентичностей, чем утверждения, но добавляют новые причины слабой выраженности или отсутствия еврейской/квир-идентичностей у позднесоветского субъекта – или же новые штрихи к портрету позднесоветской еврейской и квир-субъективностей.

«Это было совершенно не принято»: личное как неприличное

9Помимо низового и государственного антисемитизма, в том числе антисионизма, и законодательной и общественной гомофобии на интеллигентскую рефлексию на эти темы – или отсутствие таковой – влияли, как кажется, представления об облике русского интеллигента, его необходимых и лишних атрибутах, отчасти совпадающие с представлениями о моральном облике советского человека.

  • 20 Понятие «интеллигент» меняло свое значение на протяжении советского ХХ века: дореволюционные интелл (...)
  • 21 Интеллигент должен обладать «набором трудно определимых нравственных, культурных (“духовных”) черт, (...)
  • 22 Подробнее об этом отношении и его динамике: Г.С. Зеленина, «“Гевалт, это же простые базарные люди!” (...)

10При всей проблематичности и исторической динамике социального определения интеллигента20 и расплывчатости требований к его духовному облику21 можно утверждать, что советский интеллигент в России – это, прежде всего, человек русской культуры и – чрез ее посредство – мировой. Этническая аффилиация, например, еврейская, видится в этом контексте нерелевантной. А многим урбанизированным в первом или втором поколении евреям, стремившимся отмежеваться от своего местечкового прошлого, их этничность представлялась дефектом, тянущим вниз и назад: от современного и общечеловеческого – к устаревшему и сугубо частному, от искусства, литературы, науки (что единственно имеет значение для интеллигента) к идентичности, в которой видели не культуру, а религию, испорченный язык («жаргон») и психологические комплексы22.

  • 23 Л.Я. Гинзбург, Записные книжки. Воспоминания. Эссе, СПб.: Искусство-СПб, 2002, с. 429.

11Можно заподозрить в этой трансформации не столько аккультурацию, сколько стремление сменить «второсортную» этничность на титульную. Существовали, разумеется, сугубые ассимилянты, скрывавшие еврейское происхождение и менявшие имена и фамилии, но интересующие нас здесь «русские интеллигенты еврейского происхождения», скорее, не видели в своем новом самоопределении новой этничности, да и вообще не жаловали этничность как таковую: «Национальное самоопределение без языка и культуры — бесплодно», – писала Л.Я. Гинзбург23.

  • 24 Н. Воронель, Без прикрас: Воспоминания, М.: Захаров, 2003, с. 154–155.
  • 25 Интервью Ю. Кошаровского с А. Воронелем, kosharovsky.com/интервью/александр-воронель.

12В определенных контекстах, славянофильском и православном, идентичность русского интеллигента могла осмысляться как этническая и религиозная, обусловленная происхождением и потому еврею чуждая. Так, Александр Воронель, физик и один из лидеров еврейского движения в 1972–1974 годах, говорил, что своим приходом к еврейству (и, соответственно, отказом от идентичности русского интеллигента) обязан Андрею Синявскому: «Именно Андрей показал мне, что культура может быть подлинной, только если она глубоко укоренена. А происхождение свое и веру не выбирают. […] Быть русским я с ним не мог. [… я] понял, что у меня есть культурная перспектива только в том случае, если и я четко осознаю свои корни. То есть свое еврейство»24. Но представляется, что для большинства «русских интеллигентов еврейского происхождения» эта идентичность не подразумевала соответствующего родословия и православной религиозности, слово «русский» обозначало, прежде всего, языковую принадлежность. Тот же Александр Воронель говорит про свою жену, что та не хотела эмигрировать, поскольку считала себя русским писателем – без противоречия с этничностью: «Она была очень русский писатель и при этом очень естественная еврейка»25.

  • 26 Хотя бы в том, что сохранили «пятую графу» в паспортной анкете. См. о ней: А. Байбурин, Советский п (...)
  • 27 Например: «...мы, евреи, в отличие от “граждан еврейской национальности”» (Заявление 40 московских (...)

13В том, что касается оппозиции частного/общечеловеческого, или этнического/интернационального, ощущения еврейской интеллигенции совпадали с официальным советским интернационалистическим дискурсом, не изжившим национальных категорий и продолжавшим ими оперировать26, но декларативно обесценивающим их как более не актуальные для советского человека. Примечательно, что дискуссию о (вне)национальной идентичности всколыхнула полемика о еврейской эмиграции, борцы за которую как раз культивировали в себе этническую идентичность и регулярно отвергали как официальное клише «граждане еврейской национальности», так и самоопределение «русского интеллигента еврейского происхождения»27. В то же время их оппоненты, «наслушавшись сионистской пропаганды, […] в интересах дела» вынуждены были отмечать, что тот или иной достойный деятель советского хозяйства «по национальности еврей», хотя и считали это уточнение «не очень тактичным». Поскольку

  • 28 «У коммунистов колхоза», Проблемы мира и социализма, 1971, № 11, с. 26. Курсив мой.

выделение по принципу национальному какого-либо человека в этом интернациональном коллективе, где прежде всего по труду определяются заслуги каждого, явно неуместно, не отвечает духу коллектива. Вообще для советских людей не совсем привычно говорить обо всем этом28.

14Здесь помимо представления об определении по национальности как неуместном (не относящемся к трудовой этике) и непривычном (устаревшем) проговаривается и ощущение неприличности, бестактности от разговора о еврейской национальности – ощущение, часто присутствующее в воспоминаниях самих советских евреев.

  • 29 Б. Штивельман, Воспоминания Бори Штивельмана, цит. по: И. Жежко-Браун, «НГУ: студенческое движение (...)

15Приведем несколько свидетельств подобного отношения из воспоминаний академической интеллигенции, относящихся к позднесоветским десятилетиям. Физик Борис Штивельман, учившийся в Новосибирском государственном университете в 1960х гг., писал, что обсуждать «еврейский вопрос» было «вроде как неприлично», «было чувство, что тема эта не совсем красивая, что ли». Когда эта тема все-таки всплыла в результате «суда над антисемитами», беспрецедентной и резонансной акции студенческого протеста, у Штивельмана «было чувство, что приоткрылась внезапно какая-то срамная часть тела и что лучше бы ее поскорее прикрыть»29. 

  • 30 Мое интервью с А.А. Сванидзе, март 2012 г., Москва.

16Историк-медиевист Аделаида Анатольевна Сванидзе, работавшая в Институте всеобщей истории АН в Москве, рассказывала, что еврейство – ее самой и ряда ее коллег – не было даже секретом Полишинеля: оно было всем известно, но никогда не называлось вслух и не становилось темой разговора: «В институте, конечно, все знали, что я еврейка, или, например, что Гуревич или Бессмертный – евреи, но обсуждать это было совершенно не принято, даже как-то неприлично»30.

  • 31 Н. Земон Дэвис, «Памяти Арона Гуревича», Новое литературное обозрение, 2006, № 81, с. 209–213.

17О безразличии к своему еврейству у Арона Яковлевича Гуревича и его коллег и соплеменников пишет американская медиевистка Натали Земон Дэвис, рассказывая о своем визите в уже постперестроечную Москву и намерении пойти на Йом-Кипур в синагогу, «с тем чтобы почувствовать себя причастной к еврейскому культурному возрождению в Советском Союзе»: «Никто из моих коллег-историков еврейского происхождения не выразил ни малейшего желания составить мне компанию. […] Наше общее еврейское происхождение, но разная именно в этом качестве судьба были, пожалуй, единственной темой, по которой у нас [с Гуревичем] не вышло особого разговора. […] Арон опирался на самоопределение, гораздо меньше связанное с религией или национальностью его предков. И ему, и мне досаждал антисемитизм, и у нас были свои способы бороться с ним, но еврейское происхождение сыграло разную роль в нашей жизни»31.

18Эта история относится в 1989 году – разумеется, политические реформы не изменили подобные глубинные установки или, по крайней мере, не изменили их сразу. О сохранении у советских ученых ощущения неуместности от упоминания еврейства коллег, потенциальной оскорбительности этого, свидетельствует и такой рассказ о середине 1990-х годов, когда в Институте славяноведения АН уже был создан центр иудео-славики, но лингвист Владимир Николаевич Топоров, редко посещавший институт, не знал о его создании.

  • 32 «Виктория Мочалова: “Нельзя прекращать сбивать масло”», в Г.С. Зеленина, Иудаика два. Ренессанс в л (...)

И тут к ним в сектор структурной типологии славянских языков приезжает докладчик из Израиля — с докладом про фонетику. А у них мало народу в секторе, и кто-то из них говорит: «А давайте позовем евреев». Ну, так для краткости называли наш центр. Владимир Николаевич: «Что? Что?» — «А вот же у нас есть новый центр». — «По-моему, так говорить нехорошо». […] Никто из говоривших не имел ничего такого в виду32.

* * *

  • 33 П. Вайль, А. Генис, 60-е. Мир советского человека, М.: Новое литературное обозрение, 2001, с. 298.

19Петр Вайль и Александр Генис, свидетели и певцы эпохи 60-х, в своей изобилующей меткими наблюдениями книге сравнивают еврейский вопрос с вопросом сексуальным – в плане табуированности в хоть сколько-нибудь публичном дискурсе: «Евреи были чуть ли не главной тайной Советского Союза. Может быть, только половую жизнь скрывали с еще большим усердием. И то, и другое могло существовать только в сфере стыдливого умолчания, только в виде эвфемизмов»33.

  • 34 См. I. Kon, J. Riordan, eds., Sex and Russian Society, Bloomington: Indiana University Press, 1993; (...)
  • 35 Гомосексуальные отношения между мужчинами карались разными сроками лишения свободы по статье 121 УК (...)
  • 36 Информанты 2000-х–2010-х годов «зачастую избегали описывать свое еврейское происхождение в терминах (...)

20Запретность публичного дискурса о сексе, эротике, интимной жизни в «асексуальном и агендерном», или «сексофобном», советском обществе и непринятость и ограниченность дискурса приватного с 1990-х годов неоднократно становились темой публицистической критики и научного анализа34. Гомосексуальная личная жизнь в таком обществе скрывалась с особенным усердием, в том числе в силу криминализации мужской и медикализации женской гомосексуальности, делавших небезопасным разговор о ней35. Но нас здесь интересует умолчание из соображений приличия и уместности, а не из страха, который, наверно, не был столь велик при разговоре в узком дружеском кругу, а тем более позднее, в постсоветское время, когда прежняя опасность уже не грозила (хотя, конечно, нельзя сбрасывать со счетов общественную гомофобию), а между тем привычка к умолчанию сохранялась (и продолжала напоминать умолчание о еврействе36). Сдержанность в отношении публичной репрезентации гетеросексуальной частной жизни позволяет считать, что табуированность разговора о гомосексуальности не была исключительно функцией гомофобии общественной и интернализованной, но также частным, пусть и самым сильным, проявлением общей культурной конвенции.

  • 37 См., например, ходивший в самиздате анализ того, как «валили» евреев на вступительных экзаменах: Б. (...)

21Обратимся вновь к научной интеллигенции. Сходство обоих умолчаний – об этничности и сексуальности – как неподобающих темах для обсуждения в позднесоветской академической среде – отчетливо видно в соположении двух фрагментов из интервью с математиком Н.Д. Введенской из московского Института проблем передачи информации АН, активно вращавшейся в пересекающейся университетско-академической среде. Здесь нужно отметить, что в советской математике был – и был заметен – довольно высокий процент евреев, что приводило как к ограничительным мерам (например, в приеме в вузы и в публикационной политике), так и к ответному возмущению «антисемитизмом в математике»37.

  • 38 Мое интервью с математиком Н.Д. Введенской (1930 г.р.), май 2014 г., Москва. Опубл.: «Никита Введен (...)

Так случилось, что еврейская прослойка в интеллигенции очень большая, и было некоторое количество великих математиков евреев. Все эти гонения и все такое касались моих очень близких друзей, и поэтому я обычно бывала в курсе всех дел, которые меня очень волновали. В моем представлении, все приличные люди были в курсе дел и этим интересовались. Еврейский вопрос был лакмусовой бумажкой – как человек относится. [...] Среди моих друзей не было антисемитов, это просто было невозможно. Но при этом и подчеркивать происхождение было неприлично. Ну вот такой был известный антисемит Виноградов (по крайней мере, в конце жизни он стал антисемитом) – вот он мог говорить о «еврейской математике» и «русской математике», но это воспринималось как признак некоторой ущербности, тупости.
Про [предполагаемую гомосексуальность академика] Колмогорова мы все слышали, но, понимаете, на мехмате Колмогоров был настолько великой фигурой, что это было неприлично обсуждать и даже об этом думать. Ну, кто-то сплетничал, какой-то профессор сказал такое-то. Но Колмогоров есть Колмогоров. И вообще тогда это было подсудно и
абсолютно не было принято это обсуждать, это было личное дело человека, это было не модно38.

  • 39 Ср. тж. с «Судом над антисемитами» в НГУ, прим. 28.

22Притом что гражданский вес этих двух тем в данной среде был несопоставим: гомосексуальность была практически неназываема, а дискриминация евреев вызывала публичный протест39, – имелась общая причина для отсутствия их обсуждения в личном ключе: обсуждать «личное» «не принято» и «неприлично».

  • 40 «Дух записок: Реплика Н.В. Брагинской по поводу интеллектуального наследия О.М. Фрейденберг и книги (...)
  • 41 См. тезисы этой работы: Е.В. Новожилова, «“Перенос света”: С. Парнок – Б. Пастернак – О. Фрейденбер (...)

23Этот принцип умолчания сохраняется и в поколении учеников, решительно пресекающих разговоры о гомосексуальности применительно к представителям старшего поколения научной интеллигенции – на основании не гомофобии, но убежденности в том, что эта тема не была имманентна дискурсу того круга как приватная и лишняя, поэтому бестактно ретроспективно ее навязывать. Приведем один показательный пример. Популярной жертвой такого «навязывания» по ряду причин оказывается антиковед и философ культуры Ольга Михайловна Фрейденберг (1890–1955): слухи ходили и при жизни, и в последние годы этот сюжет не раз всплывал в академических и внеакадемических текстах, в том числе в рамках попыток российских гомосексуалов выстроить свое «пригодное прошлое» и населить его великими «предками». Хранительница архива Фрейденберг антиковед Н.В. Брагинская называет подобные утверждения «стойкой сплетней», «гомоэротикой, сочиненной для дискредитации», и «вздорными выдумками и наветами», которые «не утихают уже почти 60 лет после ее [Фрейденберг] одинокой смерти»40. А ученица ученицы Фрейденберг, филолога-классика и византиниста С.В. Поляковой, так отзывается о работе молодой исследовательницы, реконструирующей связи между С.Я. Парнок, Фрейденберг и Поляковой и в этом контексте заявляющей о гомосексуальности Фрейденберг41:

  • 42 Мое интервью с Е.К., петербургским филологом, ученицей С.В. Поляковой. Москва, 2012 г.

Она сама понимает, что несет? На каких вообще основаниях? Мало ли, что ей представляется очевидным, – это совершенно не очевидно! Поймите, что бы там ни было в реальности, это никогда не было бы произнесено, они вообще в таких категориях не мыслили и не говорили, это же не современный американский... […] И дело не в том, что шифровались. В кругу Софьи Викторовны [Поляковой] – и, я полагаю, в кругу Ольги Михайловны [Фрейденберг] тем более – такие вещи просто не обсуждались. Это слишком личное, зачем об этом говорить. Говорили о книгах, о работе, о науке42.

24Характерно, что, не отрицая реальных фактов, как будто второстепенных по отношению к фактам дискурсивным, рассказчица негодует на само обращение к этой теме.

25Свидетельства современников и младших современников указывают на то, что обсуждение еврейства и гомосексуальности применительно к конкретным людям в академической среде не практиковалось или не одобрялось – в том числе потому, что о «слишком личном» говорить не подобало, притом что и (не)видимость, и (не)приемлемость происхождения и ориентации, конечно, различались.

«Был типичным русским интеллигентом»: еврейские корни в автобиографиях интеллектуалов

26Обратимся к автобиографическим сочинениям известных интеллектуалов: Г.С. Померанца, Е.М. Мелетинского, Р.М. Фрумкиной, А.Я. Гуревича, И.Н. Голомштока и других – и не столь известных «русских интеллигентов еврейского происхождения» довоенных лет рождения и к первому из интересующих нас вопросов: личному еврейству. Для этих мемуаристов их еврейские корни и семейное прошлое не представляются важной темой, и они отчасти избегают писать о них, а отчасти, в разговоре о родителях и других близких родственниках, окружавших их в детстве, выбирают примечательную стратегию деевреизации.

  • 43 Э.А. Зеликман, Наброски к жизнеописанию – сиречь, биографии, рукопись, с. 2. Archiv der Forschungss (...)
  • 44 Г.С. Померанц, Записки гадкого утенка, М.: Московский рабочий, 1998.

27Ряд мемуаров начинается с констатации скудости сведений о семье: «начинать с родословной не приходится», – пишет океанолог Энгелина Абрамовна Зеликман, «ничего, до ужаса ничего не знаю», – сетует филолог Раиса Давыдовна Орлова, лишь «фрагменты, осколки из скудных рассказов близких» может изложить искусствовед Игорь Наумович Голомшток43. Философ Григорий Соломонович Померанц описывает свою еврейскую семью как потерянную в отношении моральных устоев и потому уже не совсем еврейскую: «Никто в семье толком не знал, что такое хорошо и что такое плохо. Даже в Вильне, где какие-то рамки обычая и быта сохранялись. А тем более в красной Москве»44.

  • 45 И.А. Шихеева-Гайстер, Семейная хроника времён культа личности, 1925–1953, М.: Ньюдиамед АО, 1998, с (...)
  • 46 Ф. Светов, Опыт биографии, Париж: ИМКА-Пресс, 1985.
  • 47 Р.М. Фрумкина, О нас наискосок, М., 1997.
  • 48 Орлова, Воспоминания о непрошедшем времени, с. 11.

28Выраженно еврейские черты старших родственников раздражают мемуаристов, они описывают их иронически или саркастически и дистанцируются от них. Инженер Инна Ароновна Шихеева-Гайстер в кратком описании визита в Москву местечковой бабушки демонстрирует снисходительное равнодушие к ее миру и образу жизни, а следовательно, и к местечковому семейному прошлому45. Критик Феликс Григорьевич Светов с раздражением вспоминает «еврейские» качества отца (напористость, наглость) и теток (мещанство, вещизм) и с подчеркнутым отвращением – традиционный еврейский уклад в жизни деда и его пожилых друзей («старых, безобразных и грязных» евреев); таким образом, своими достоинствами (например, деликатностью) автор обязан отнюдь не своей еврейской семье, а другим персоналиям или факторам46. Лингвист Ревекка Марковна Фрумкина сравнивает своих родителей явно в пользу отца – «русского интеллигента»: «Семьи, где выросли мама и папа, были обычными бедными еврейскими семьями […] Мама, кончившая два факультета, психологически так и осталась человеком из очень бедной еврейской семьи. Папа, напротив того, был типичным русским интеллигентом […] Одновременно он был человеком европейских привычек. […] Его русский был безупречен»47. Раиса Орлова, вспоминая маму, прежде всего отмечает ее любовь к Пушкину и знание его поэзии наизусть48.

  • 49 A.Л. Австрейх, Воспоминания и размышления. 1985–1988, Машинопись, c. 13-14, Archiv der Forschungsst (...)
  • 50 Г. Андреев, Воспоминания и размышления русского эмигранта, М.: ОАО “Московские учебники”, 2008, с. (...)

29Тенденция представлять своих ближайших родственников образцовыми русскими интеллигентами, определяя их как таковых прежде всего лингвистически, была свойственна многим интеллигентным еврейским мемуаристам. Так, военный инженер Абрам Лазаревич Австрейх в своих воспоминаниях подчеркивает, что его дядя не терпел неграмотности в русском, и подробно рассматривает вопрос о принадлежности своего отца к интеллигенции: «Высшего образования он так и не получил, да и среднее образование он получил не в классической гимназии. Стало быть, ни латыни, ни древнегреческого он не знал […] И тем не менее, если подходить не формально, а “смотреть в корень”, то отец все-таки был именно интеллигентом […] русская грамотность его, как речевая, так и письменная, была безупречной»49. Филолог Герман Файн (Андреев) подкрепляет этими воспоминаниями собственную – нееврейскую – самоидентификацию: «Я убежден, что основа национальной идентификации – язык. Мой родной язык – русский. У нас в семье царил культ русского языка. Человека, который делал неправильные ударения в русских словах, моя ригористичная мама могла попросить больше к нам не приводить. […] Я слышал образцовую русскую речь из уст моего отца и моей матери, моего дяди, моего деда и его братьев, которые были людьми с дореволюционным высшим образованием […] Старшим из ее [бабушки по маминой линии] детей был Сюня (Самуил), […] человек исключительно русской культуры, владевший безукоризненным русским языком»50.

  • 51 А. Эпштейн, «Русско-еврейские интеллектуалы первого советского поколения: штрихи к портрету», Новое (...)
  • 52 Так, например, Е.Г. Эткинд значительную часть своих мемуаров, написанных в эмиграции, посвятил расс (...)

30Подобное игнорирование или обесценивание еврейской темы, естественным образом, возмущает русскоязычных евреев поколения «внуков», которые сделали выбор в пользу еврейской идентификации. Так, в статье «Русско-еврейские интеллектуалы первого советского поколения: штрихи к портрету» ее автор, израильтянин московского происхождения, сетует на отсутствие интереса к еврейству у своих героев, которые, в частности, никогда не собирались эмигрировать в Израиль и не включали еврейскую проблематику в область своих научных интересов, например: «Е.Г. Эткинд, посвятивший кандидатскую диссертацию изучению творчества Эмиля Золя, мог бы обратиться, в частности, к той антиантисемитской гражданской позиции, которую занял великий французский писатель в “деле Дрейфуса”, но он обошел эту тему в своих исследованиях […] А.Я. Гуревич стал одним из ведущих медиевистов Европы, но ничего подобного книге Кеннета Стоу “Отчужденное меньшинство. Евреи в средневековой латинской Европе” он никогда не написал»51. Подобные упреки выглядят несколько комично, тем не менее с общим выводом автора о том, что эти интеллектуалы «последовательно настаивали на том, что сами они являются людьми русской культуры», а «евреями они если и являются, то сугубо по недоразумению», с некоторыми оговорками52 можно согласиться, но в автобиографиях ученых важно видеть и другое: они рисуют свой образ как образ интеллектуала, выстраивают свою идентичность ученого, у которого есть мысли, интересы, методы, профессиональные достижения и неудачи, а происхождение – лишняя, несущественная, неуместная деталь в этом интеллектуальном портрете.

  • 53 Гуревич. История историка. Или – в другом месте: «факты […] личной биографии" затрагиваются лишь дл (...)
  • 54 Г.С. Померанц, Записки гадкого утенка, М.: Московский рабочий, 1998.
  • 55 P. Nora, Essais d’egohistoire P.: Gallimard, 1987.
  • 56 Гуревич, Историк среди руин, с. 365.
  • 57 Как отмечает О.Ю. Бессмертная на материале мемуаров советских медиевистов, экстраполируя эту характ (...)
  • 58 Хотя там излагаются и нюансы семейной истории; об этом парадоксе: I. Paperno, Stories of the Soviet(...)

31Гуревич начинает свои воспоминания со следующей оговорки: «В моем повествовании не будет строгой системы, я, в частности, не собираюсь начать с рассказа о том, как я родился от отца с матерью и как все происходило в дальнейшем. Я начну с гораздо более позднего времени»53. Померанц – с декларации безразличия к биологическим корням – его интересуют разве что корни интеллектуальные: «Я равнодушен к поискам корней, традиций и не слишком много думал, откуда рос, из чего складывался. Как-то сложился. Кажется, под влиянием Стендаля, Герцена, Достоевского; может быть, еще кого-то. Например, Честертона. Или прозы поэтов. Или буддизма дзэн»54. Так же и про семьи свои, вполне нормативные, они пишут не много – лишь необходимое в портрете ученого и, может быть, человека своего времени. При выраженном интересе к личности исследователя, провозглашенном, например, в исторической науке в 1987 году Пьером Нора, предложившим историкам превратить в объект исследования самих себя55, многие факторы формирования исследовательской личности, или «внешние контуры автобиографии»56, были сочтены лишними и исключались из «академических», или «сциентистских», автобиографий, которые писали позднесоветские ученые-гуманитарии – представители неофициальной культуры57. Апогеем «сциентистской» деконструкции жанра традиционных мемуаров можно счесть «Записи и выписки» М.Л. Гаспарова с их отказом от хронологической структуры в пользу алфавитной и «обнажением мысли», суждений и вкусов автора, а не изложением его биографии58.

Три интеллектуала, два досадных недоразумения

32Главный интерес для нас представляют три представителя плеяды русско-еврейских интеллектуалов, крупных ученых-гуманитариев советской эпохи. Это литературовед и писатель Лидия Яковлевна Гинзбург (1902–1990), социолог и сексолог Игорь Семенович Кон (1928–2011), археолог и историк Лев Самуилович Клейн (1927–2019). Их объединяет наличие и форма рефлексии о еврействе и гомосексуальности в их сочинениях. С одной стороны, как позволяют полагать вышеизложенные сюжеты, их подход был не уникальным, а вполне репрезентативным для советской еврейской интеллигенции, с другой – подобное выражение он получил, кажется, только у них.

33Надо оговориться, что, во-первых, масштабы личности, научного и культурного вклада этих ученых в тех или иных оценках могут существенно разниться несмотря на тождество формальных статусов и равную научную продуктивность, а во-вторых, они принадлежат к разным поколениям по году рождения и периоду личностного и научного формирования, хотя все были активны в позднесоветские десятилетия. Есть между ними и другие существенные различия, о которых еще пойдет речь далее.

  • 59 В том числе: И.С. Кон, Клубничка на березка: сексуальная культура в России; Лунный свет на заре: Ли (...)
  • 60 Л.С. Клейн, Другая любовь: природа человека и гомосексуальность, СПб.: Фолио-Пресс, 2000; Он же, Др (...)
  • 61 См. воспоминание писательницы О. Бешенковской, некоторое время бывшей у Гинзбург литературным секре (...)
  • 62 Э. Ван Баскирк, Фрагменты с отступлениями: Лидия Гинзбург в начале пути (рец. на: С. Савицкий, Част (...)
  • 63 В дневниках 1920–1923 гг. Гинзбург описывает свои отношения с Р. Зеленой как сильнейшую безответную (...)
  • 64 Так, Гинзбург свои ранние дневники, самые откровенные в данном отношении из всех ее текстов, не уни (...)
  • 65 Healey, Russian Homophobia, p. 177–194.

34Начиная компаративный анализ раскрытия – или сокрытия – тем еврейства и гомосексуальности в их автобиографической прозе, необходимо пояснить, на каких основаниях мы это делаем. Еврейское происхождение очевидно уже ономастически и подтверждается всеми возможными источниками от документов до мемуаров. Про гомосексуальность же можно с уверенностью утверждать, что она была для них предметом рефлексии и темой научных изысканий: о «Разговоре о любви» Л.Я. Гинзбург пойдет речь ниже, И.С. Кон написал несколько книг по сексуальности, гомосексуальности и маскулинности59, безусловно пионерских для русскоязычной гуманитаристики того времени, Л.С. Клейн исследовал гомосексуальность в антропологическом ключе60. Как предполагается в разных комментариях – от мемуарных до исследовательских, – это могло иметь биографические причины. Все трое не создали семьи и не имели родных детей. Клейн в 1981 году был осужден по 121-й статье. Про Гинзбург приметливые современники «сразу» понимали, что «мужчин в ее жизни, скорее всего, не было»61, а исследователи приписывают ей «устойчивую лесбийскую сексуальную ориентацию». Среди объектов ее чувств называли, в частности, Рину Зеленую и Юлию Солнцеву, ссылаясь на сохранившееся в архиве шутливое «Послание к сестре» Виктора Яковлевича Гинзбурга (Типота), где тот упрекает Лидию Яковлевну в том, что она увела у него четырех возлюбленных62. Впрочем, сама сестра не так высоко оценивала свои успехи63. Однако, не обладая достоверными и репрезентативными источниками, делать однозначные утверждения об их интимной жизни было бы недобросовестно. Кроме того, нельзя не отметить, что при всей очевидной пользе, которую принесло бы российскому гомосексуальному субъекту написание квир-биографии этих выдающихся людей, оно бы посмертно нарушило их недвусмысленно выраженную волю64. Эту волю, вероятно, не изменил бы и эмпатичный и солидарный подход биографа, поскольку не только внешней враждебностью она была вызвана. Подобное противоречие добавляет еще одно измерение к «дилеммам квиризации русской биографии», обозначенным Дэном Хили65. Далее нас будут интересовать исключительно репрезентации еврейства и гомосексуальности в их сочинениях – не реконструкции их личной жизни.

* * *

  • 66 И.С. Кон, 80 лет одиночества, М.: Время, 2008.
  • 67 Л.С. Клейн Трудно быть Клейном. Автобиография в монологах и диалогах, СПб.: Нестор-История, 2010, с (...)
  • 68 Там же, с. 44.

35И.С. Кон и Л.С. Клейн в своих автобиографиях «80 лет одиночества» и «Трудно быть Клейном» упоминают свое еврейское происхождение, но тема эта, как и у других русско-еврейских интеллектуалов их поколения, не получает особого развития. Скорее, оба на свой лад повторяют заявление Марка Блока, вспоминающего свое еврейское происхождение только перед лицом антисемита. «Мое происхождение – смешанное, но и по паспорту, и по воспитанию я был русским, – пишет Кон. – Ничего еврейского в нашем доме не было. До самой войны я, в сущности, ничего не знал о евреях. [...] Впервые я столкнулся с антисемитизмом в эвакуации, во время войны, и с тех пор он сопровождал меня всю жизнь. Антисемитизм сделал мою этническую принадлежность проблематичной. Я понял, что есть люди, которые ни при каких обстоятельствах не станут считать меня русским, и почувствовал себя евреем, хотя к еврейской культуре [...] так и не приобщился»66. Сходное утверждение – русский по воспитанию, еврей по антисемитизму – делает и Клейн, добавляя уже встреченную нам идентификацию по языку: «Семья моя еврейская, но очень русская. Уже три поколения разговорный язык в нашей семье – русский, и это мой родной язык. […] Я не особенно чувствую себя евреем. Свое еврейство я ощущаю только когда наталкиваюсь на барьеры со стороны властей»67. В навязывании еврейства извне при отсутствии такового самоопределения Клейн с возмущением видит досадную несправедливость, обусловленную варварством правовой системы страны: «В Советском Союзе, как в Южной Африке, национальность определялась (и определяется) по крови, а не по языку, или культуре, или религии, или самосознанию, так что я рассматривался как еврей»68.

  • 69 Л. Самойлов, Перевернутый мир, СПб.: Фарн, 1993.

36Как и биологическое и юридическое, но не культурно-языковое еврейство, так и сексуальность оказывается нерелевантной для образа ученого, выстраиваемого в обеих автобиографиях. Клейн, отсидевший по 121-й статье и описавший свой процесс и лагерный опыт в книге «Перевернутый мир»69, всегда старался показать, что конкретное обвинение в мужеложестве, по которому он был привлечен к суду, было ложным, что к делу приложили руку органы госбезопасности, а подлинную его «вину» составляло научное свободомыслие и смелость публиковаться за рубежом.

  • 70 K. Moss, “The Underground Closet: Political and Sexual Dissidence in East European Culture” in E.E. (...)
  • 71 B.J. Baer, Other Russias: Homosexuality and the Crisis of Post-Soviet Identity, New York: Palgrave (...)
  • 72 Ibid., p. 72.

37Случай Клейна используется исследователем темы гомосексуальности в постсоветской культуре Б.Дж. Бэром как иллюстрация произошедшего в 1990-е гг., согласно предположению К. Мосса, переноса фокуса общественного внимания с политического «секрета» на сексуальный, с оппозиции просоветский/антисоветский на оппозицию гетеросексуальный/гомосексуальный70. Бэр отмечает, что ни одно из читательских писем, опубликованных в книге «Перевернутый мир», вышедшей в 1993 году, не поднимало вопрос о сексуальной ориентации Клейна и не содержало слова «гомосексуал» – все были сосредоточены на пороках пенитенциарной системы и ужасах лагерного существования71. Здесь надо заметить, что в книге републиковали отклики на журнальную публикацию глав «Перевернутого мира» в «Неве» в 1988–1991 годах, то есть до декриминализации мужеложества в мае 1993 года (сама книга была подписана в печать в июле); актуальность статьи, по которой осудили автора, разумеется, влияла на тематику писем и на готовность редакции публиковать их, и тем не менее три письма затрагивали эту тему, обсуждая справедливость обвинения Клейна и морально-психологический облик бывших заключенных, так или иначе участвовавших в лагерных гомосексуальных практиках. Далее, пишет Бэр, «все изменилось» и в 1999 году журналист Виктор Топоров в своих мемуарах «Двойное дно. Признания скандалиста» разоблачил Клейна как гомосексуала, скрывающегося под маской инакомыслящего72. Но гомосексуальность Клейна и до того была секретом Полишинеля – он сам проговаривается в «Перевернутом мире»:

  • 73 Самойлов, Перевернутый мир, с. 85.

Перед самым арестом, когда многое было уже известно на факультете, ко мне подошел парторг Марков и, глядя в пол, буркнул по-простецки: «Экие неприятности! А на деле ты его хоть трахнул, этого секретаря [райкома комсомола]?» Я взорвался: «Да!! Его и всю его организацию!!» Отвел душу, а потом терзался: а ну как заявит, куда следует? Не заявил73.

38Если верить в реальность этого диалога, получается, что уже тогда непосредственные знакомые Клейна не были удивлены обвинением, допуская вероятность сексуального контакта Клейна с молодым человеком. Впрочем, как известно по многим другим случаям позднесоветских лет, власти, желая наказать гражданина через сфальсифицированное обвинение или карательную психиатрию, умели довольно точно подбирать область, будь то наркотики или шизофрения: само обвинение или диагноз были ложными, но они так или иначе соответствовали склонностям человека и его облику в глазах окружающих и потому выглядели правдоподобно. Сам же Клейн уже тогда метафорически транспонировал суть действия в политическую плоскость, подменив сексуальный акт с юношей риторической агрессией в адрес комсомола: «[трахнул] его и всю его организацию».

39С другой стороны, и разоблачение, сделанное критиком Топоровым, нельзя считать решающим в силу, в частности, специфической репутации автора (недаром он назвал свою книгу «Признания скандалиста», а его считали провокатором и т.п.): заинтересовав, разумеется, более широкую публику, чем непосредственное окружение Клейна, оно вряд ли было воспринято как истина в последней инстанции.

40Разумеется, в 1990-е гг., после отмены 121-й статьи и детабуизации сексуального дискурса, многое изменилось в плане публичной репрезентации гомосексуальности. В этой новой ситуации Клейн написал и издал книгу «Другая любовь», которая, очевидно, не могла бы появиться раньше, до 1993 года, и впоследствии был вынужден не раз отвечать на прямые вопросы о своей сексуальной ориентации, которых действительно не задавали читатели (или же не опубликовала редакция) «Невы» в 1988–1991 гг. Однако представляется, что в плане публичной репрезентации своей сексуальности у Клейна (и, по-видимому, у других представителей того же и последующих поколений и той же культуры) не изменилось ничего. Он по-прежнему был готов говорить о политическом и научном, о собственных выборах и поступках, но не о врожденных склонностях; даже формулировки оставались неизменными.

  • 74 Клейн, Трудно быть Клейном, с. 170–174.

41В одном из текстов своей коллажной автобиографии, диалоге с редактором и издателем, Клейн изобретательно аргументирует отказ отвечать на вопрос о своей ориентации, который-де сродни вопросу о дисфункции кишечника или о юношеском онанизме. Кроме того, отрицательный ответ был бы расценен как вранье, а положительный – части читателей был бы неприятен, а часть – заставил бы сомневаться в объективности его позиции как исследователя гомосексуальности74. В другом месте он как человек еврейского происхождения, но русской культуры объясняет свое умолчание присущей этой культуре позицией деликатного невмешательства в сексуальную жизнь как сферу сугубо приватную:

  • 75 Там же, с. 436.

Дело в том, что я принадлежу к российской традиции в этой сфере. Вопрос о сексуальной ориентации личности — это интимный вопрос, не для публичной декларации — как и вопрос о потенции или импотенции, о предпочтительных позициях в сношении и т. п. Этот вопрос должен интересовать только моего врача и ту личность (любого пола), которая хотела бы вступить со мной в половые отношения. Именно такой личности важно знать, являюсь ли я гомо-, би- или гетеросексуальным75.

  • 76 «Моя ориентация – не ваше дело», Большой город.

42Эта мысль о сугубо практической релевантности подобной информации и отказ от прямого ее декларирования (даже приватного: «Это может потребоваться только тому, с кем предполагаются половые сношения. И то обычно для этого не требуется прямая декларация»76) встречается в разных текстах Клейна – от предисловия к книге «Другая любовь» (2000) до интервью 2013 г., сопровождаясь (в контексте рассказа о процессе 1981 г.) отстаиванием неприкосновенности частной жизни, на которую даже советский Уголовный кодекс мог покуситься лишь в случае конкретного правонарушения: «…склонности […] и тогда не были подсудными — подсудным было только одно: мужеложство, то есть анальное сношение. […] все остальное […] интим, в который государство и общество не имеют права вмешиваться». В начале 2010-х гг., когда появлялись гомофобные законодательные инициативы на региональном уровне, но при этом возрастала гомотолерантность либеральной интеллигенции, вынужденной увидеть в открытых гомосексуалах не эксгибиционистски навязчивых нарушителей табу на обсуждение частной жизни, а гонимых, которых она традиционно обязана защищать, Клейн сохранял свою позицию без изменений. Его интервью 2013 г. (данное в феврале, т.е. до издания федерального закона о пропаганде нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних, повлиявшего на готовность изданий касаться этой темы) повторяет формулировки более ранних книг, в более же поздних интервью разговор о сексуальной ориентации уже не заходил.

  • 77 И. Кукулин, «Гражданин Клейн», OpenSpace.ru 04.03.2010 (http://os.colta.ru/literature/projects/9533 (...)
  • 78 И. Паперно, «Советский опыт, автобиографическое письмо и историческое сознание: Гинзбург, Герцен, Г (...)

43Как отмечает применительно к автобиографическому коллажу Клейна рецензент книги И. Кукулин, «“Трудно быть Клейном” не что иное, как персональная история идей: те или иные события своей жизни автор вспоминает для того, чтобы объяснить, как сформировались его концепции, взгляды на российское общество или на отношения между людьми. […] Клейн анализирует, почему в разные годы он приходил к тем или иным идеям или гипотезам. Это характерная особенность мемуаров, написанных интеллектуалами (в России подобная традиция восходит к “Былому и думам” Герцена)»77. Многие поздне- и постсоветские мемуаристы (например, Давид Самойлов, Лидия Либединская, Павел Антокольский, Людмила Алексеева, Ревекка Фрумкина и, конечно, исследовательница творчества Герцена Лидия Гинзбург) прямо ссылались на Герцена в своих воспоминаниях. О первостепенном значении «Былого и дум» для советских мемуаристов подробно пишет И. Паперно78, называя его «основополагающим текстом интеллигентской культуры» и анализируя заданный Герценом образец сочетания историографии и автобиографии, осмысления интеллигентом своего жизненного опыта в переломные исторические времена.

  • 79 Клейн, Трудно быть Клейном, с. 174.
  • 80 «Моя ориентация – не ваше дело». Там же та же параллель проводится еще раз: «…гей-прайд, геевская г (...)

44Сексуальная ориентация в «персональную историю идей» не попадает, лишь этические соображения диктуют неотрицание, как в случае с еврейством Марка Блока; Клейн сам эксплицирует это сходство: «...в любом случае доказывать, что я не гомосексуал, так же некрасиво, как доказывать, что я не еврей или не чеченец»79, — и в другом месте: «Отрицать, что ты гомосексуал (в любом случае — правда это или нет), так же некрасиво, как отрицать, что ты еврей по происхождению»80. 

  • 81 Кон, 80 лет одиночества.

45Кон в своих мемуарах затрагивает тему сексуальности, но чрезвычайно аккуратно: «Сексуальность, естественно, включает и однополую любовь. Мой первоначальный интерес к ней был скорее книжным. Среди друзей моей юности геев, насколько я знаю, не было, и тема эта не обсуждалась. Теоретически меня также больше занимал феномен гомосоциальности, без которого непонятна психология и социология дружбы». Наиболее откровенное его заявление о личной жизни таково: «Как большинство людей (только они в этом не признаются), я знал, что такое гомоэротические чувства, но от этого до признания гражданских прав сексменьшинств – дистанция огромного размера». Причина этой энигматичности видится, опять же, не в запретности темы – автор как раз сделал чуть ли не больше всех для ее детабуизации в русскоязычном интеллектуальном пространстве, – а в жанре книги. Несмотря на лирическое название – «80 лет одиночества» – Кон сочиняет исключительно интеллектуальную биографию: начинает со своего образования, прослеживает эволюцию научных интересов, описывает работу над темами и книгами, профессиональные контакты с коллегами, преподавание и научную работу в тех или иных институтах, борьбу с цензурой. Концепция книги изложена в предисловии: «Эта книга – не автобиография, а всего лишь рассказ о моей работе. […] Мой рассказ имеет два среза: событийный – где и с кем я работал, и проблемно-тематический – как развивались мои научные интересы». Здесь же вместе с приверженностью советскому идеалу скромности и дистиллированной профессиональной личности заявляется отказ от пресловутого «выпячивания»: «свой внутренний мир я предпочитал не выставлять напоказ»81.

* * *

  • 82 Савицкий, Частный человек: Л.Я. Гинзбург в конце 1920-х — начале 1930-х гг.
  • 83 «Частный человек Лидия Гинзбург. Интервью со С. Савицким», Гефтер (http://gefter.ru/archive/9365).
  • 84 Ван Баскирк, Проза Лидии Гинзбург, с. 232.
  • 85 Ср. у Клейна: «…разве так уж важно, кто есть кто в этой книге? Ведь интересно прежде всего, сколь т (...)
  • 86 Alexander Zholkovsky, “The Red and the Gray” in E. Van Buskirk, A. Zorin, eds, Lydia Ginzburg’s Alt (...)
  • 87 Э. Ван Баскирк «Личный и исторический опыт в блокадной прозе Лидии Гинзбург», Гинзбург Л.Я. Проходя (...)
  • 88 Все они рассмотрены в: Ван Баскирк, Проза Лидии Гинзбург, с. 235–308.
  • 89 О рецепции этих авторов, включавшей критику, полемику, заимствования, в том числе терминологии, см. (...)
  • 90 См. записи из тетради «Слово» 1943–1944 гг. («Проходящие характеры») из фрагментов, связанных с это (...)

46Литературовед Лидия Яковлевна Гинзбург, автор термина «промежуточная» (между фикшном и нонфикшном) литература, и сама писала такую прозу. Основным ее содержанием был социо-психологический анализ, в котором Гинзбург, много размышлявшая о романах Марселя Пруста и мечтавшая написать подобный, во многом ориентировалась на его «социальную психологию». В центре этого анализа – фигура героя-автора. Как отмечает исследователь раннего творчества Гинзбург С. Савицкий82, та, написав детективный роман для юношества «Агентство Пинкертона», поняла для себя, что «произведение, в котором не затронут авторский опыт, является фейком»83. Больше она не писала прозу неавтобиографическую, решив, как формулирует другая исследовательница прозы Гинзбург Э. ван Баскирк, не создавать «вторую реальность» придуманных персонажей, действующих в вымышленном мире, но в то же время, культивируя «этику и эстетику самоотстранения», рассказывать о сложно сконструированном alter ego, находя «компромисс между утаиванием и открытостью, а также между частным и общим, субъективностью и объективностью»84. Героя этой прозы можно определить как обобщенно-личного: автора интересует не его (в мужском роде) конкретная жизнь в ее подробностях, а интеллектуально-эмоциональный облик и социальное поведение, которые подаются как общие для некоего типа – «блокадного человека» или «типичного интеллигента»85. Лично знавший Гинзбург и писавший об ее творчестве литературовед А. Жолковский, один из ее наследников по линии короткой квазимемуарной прозы, находит в ее прозе «намеренное подавление индивидуального элемента, «подавление (фрейдовское Verdrängung) всего интимного, особого, личного, отличающегося – ради соответствия декларируемому ею социально-историческому детерминизму»86. «Очищая фигуру повествователя от биографической конкретики»87, Гинзбург подавляет – или выплескивает – слишком частные для «типичного интеллигента» особенности – еврейство и гомосексуальность. Так, гомосексуальная любовь как опыт героя, так или иначе, в первом лице женского рода или, со временем, в третьем лице мужского рода, представляющего автора, анализируется в нескольких текстах Гинзбург – от дневников начала 1920-х гг. до набросков к «Дому и миру», прежде всего, «Стадий любви» 1933-1934 гг.88 Но самые откровенные в этом отношении дневники, отразившие личный эмоциональный опыт автора в сочетании с осмыслением прочитанных тогда З. Фрейда, Р. Крафт-Эбинга и О. Вейнингера89, Гинзбург не считала важной частью своего литературного наследия и только что не уничтожила. А в более поздних текстах, основывавшихся, по всей видимости, на личном гомоэротическом опыте, Гинзбург, стремясь превратить этот опыт в типизированный материал для построения теории любви, излагает его как гетеросексуальный. Та же тщательная закодированность отличает и рассуждения о гомосексуальных отношениях в записях 1940-х гг.90

47И все же у Гинзбург есть два текста – четвертый «Разговор о любви» и условно названный публикаторами «<Еврейский вопрос>», – в которых оба явления, не будучи характеристиками героя-повествователя, оказываются в центре внимания, обсуждаются как таковые, как случайно – врожденно – образовавшиеся частности, недостойные общечеловеческого культурного уровня, к которому стремится интеллигент.

  • 91 Зорин, «Доделать и обеспечить сохранность…», с. 540.

48В «<Еврейском вопросе>», эссе из записной книжки 1943–1946 гг., предположительно датируемом 1944 годом91, Гинзбург – на фоне уже широко известного нацистского геноцида евреев, с одной стороны, и антисемитских настроений, распространяющихся в том числе среди ленинградской интеллигенции, с дbругой, – реконструирует три типа отношения интеллигента еврейского происхождения к своему еврейству. Они суть признание в себе этой «сущности как принципиальной», отрицание и сокрытие и – третий, наиболее подробно описанный и близкий автору тип: «внутренний отказ», признание – но только в качестве «несчастной случайности рождения»:

  • 92 Гинзбург, Проходящие характеры, с. 192–194.

Да, фашисты могут меня растерзать как еврея, это я учитываю (часто людям приходится нести фактическую ответственность за случайное), но никто не может навязать мне эту проблематику как мою, кровную. Духовно меня это не касается. Моя проблематика — это проблематика русской интеллигенции на очередном ее этапе. […] я понимаю, что при случае мне придется нести все неприятности, вытекающие из этой «неприятной случайности» […] но здесь моя ответственность кончается. Мне, носителю исторической проблематики русской интеллигенции, […] духовно с этим делать нечего. […] Эмоционально для меня это сфера несчастья и унижения…92

49Еврейство, таким образом, в представлении евреев – русских интеллигентов, оказывается комбинацией врожденных физических, психологических и поведенческих черт, не имеющей ничего общего с главной для интеллигента культурной, или духовной, проблематикой – исключительно русской.

  • 93 Гинзбург, Записные книжки. Воспоминания. Эссе, с. 393.
  • 94 «…возобновил во мне ход мыслей в этом направлении. Не знаю, волнует ли меня этот вопрос; скорее, он (...)
  • 95 Там же, с. 428.

50Это эссе обобщает собственный опыт и размышления Гинзбург, отраженные в не опубликованной при жизни записи из записной книжки за 1927 год, где она описывает, как отказалась брать псевдоним, который бы заменил распространенную еврейскую фамилию, как при переписи записалась еврейкой и как отстаивала свою точку зрения перед людьми своего круга. Артикулируя свою идентичность русского интеллигента («человек русского языка, русских вкусов и русской культуры и, смею думать, абсолютной преданности русской культуре […] я выросла в доме, где не было другого языка, кроме русского, в синагогу я попала впервые в первый и единственный раз в жизни […] в Петербурге»), Гинзбург осуждает не только еврейский антисемитизм, но и «сокрытие своего еврейского происхождения» как безнравственность93. За 60 лет позиция Гинзбург по «еврейскому вопросу» не изменилась, как и подспудный интерес ее к этому вопросу – или дискомфорт от его наличия94. В 1989 году (в записи, также не опубликованной при жизни) она вновь пишет о моральном запрете «увиливать от своего происхождения», но применительно к себе считает еврейство лишь «фактом биологическим»95.

51Четвертый «Разговор о любви» (написанный в 1930-х и отредактированный в 1960-х гг.) открывается утверждением, что гомосексуальность — это не проблематика, достойная литературы:

Если бы я писал романы, я старался бы избежать ложной проблемности. […] Для современного человека существует, конечно, проблематика любви. Но литература часто берет ее не с того конца. Не вылезли еще из адюльтера, как успели уже влезть в гомосексуальность,

  • 96 «“Никто не плачет над тем, что его не касается”: Четвертый “Разговор о любви» Лидии Гинзбург» (Подг (...)
  • 97 Ван Баскирк, Проза Лидии Гинзбург, с. 226.

52– и заканчивается повторным заявлением, как будто доказанным промежуточными рассуждениями, что гомосексуальность – «непоправимое», «необратимое» психическое устройство, проявляющееся у «злосчастного ребенка» (ср. с «несчастной случайностью рождения») – «не проблема» и «даже не тема», «подмененная, неверная тема особой любви». В то время как достойна литературы лишь тема «единственно настоящей любви […] говорящей языком всей мировой культуры»96. Как иронически замечает Ван Баскирк, «Гинзбург, по-видимому, вновь написала текст преимущественно ради того, чтобы отвергнуть его тему»97.

  • 98 См. Д. Хили, Гомосексуальное влечение в революционной России: регулирование сексуально-гендерного д (...)
  • 99 Й. Хелльбек, Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи (Пер. с англ. С. Чачко), М.: Ново (...)

53Нельзя не учитывать историко-культурный контекст «Разговора». Во-первых, это рекриминализация «мужеложества» в 1934 году и, шире, возврат государства к «регулированию сексуально-гендерного диссидентства»98 и в целом контролю за личной жизнью граждан, включая принуждение не только к гетеросексуальности, но и к материнству (запретом абортов в 1936 году). Во-вторых, следует вспомнить о культе здорового и открытого «нового человека» и мощном императиве работы над собой с целью вычищения устаревших, ненужных и вредных элементов и превращения в такого человека. Этот императив, как показывает на материале дневников той эпохи Й. Хелльбек, пронизывал все слои общества и искренне усваивался в том числе людьми образованными и интеллигентными, прочно связанными с «прежней» культурой и ее идеалами99.

  • 100 Которое для «нее теперешней» настолько же важно, насколько раньше «был важен вывих и выверт» (ОР РН (...)
  • 101 Там же. Цит. по: Там же, с. 282. Декадентскую эпоху Гинзбург в других текстах называет последним пе (...)
  • 102 Гинзбург, Записные книжки. Воспоминания. Эссе, с. 379, 115.

54Гинзбург критически наблюдала за подавляющим вмешательством государства в жизнь граждан, прежде всего, в сфере интеллектуального творчества, где ужесточившиеся идеологические рамки не давали ей и ее кругу писать так, как они считали нужным, порождая творческую «импотенцию», на которую она неоднократно сетовала. С другой стороны, Гинзбург отчасти интернализировала новые нормы и самое понятие нормальности100. И с третьей – и самой важной для нее – стороны, она анализировала эту ситуацию как будто отстраненно, отмечая, что некие «первичные психические свойства» (не названные ею, но не без основания могущие быть понятыми как гомосексуальность) «в декадентскую эпоху могли бы оказаться доминантом моего существования и моего сознания, сейчас более или менее задвинут[ы] в глубины психики»101. Действительно, в записных книжках 1926–1927 годов гомосексуальность упоминалась как не столько «несчастная», сколько многообещающая «случайность рождения»: Гинзбург критически фиксировала «неумное и нечестное довольство собственной кривизной, уклонкой» и ссылалась на Фрейда, возводившего талантливость к сочетанию «сексуальных уклонений с работоспособностью»102.

  • 103 Ван Баскирк, интервьюировавшая людей из круга Гинзбург, передает разные воспоминания на этот счет в (...)

55«Задвинутость в глубины психики», по всей видимости, сохранилась до конца: после войны Гинзбург больше не писала на тему гомосексуальности и любви вообще; в 1960-е, когда ее записные книжки друзья стали перепечатывать на машинке, распорядилась тексты о любви не перепечатывать; в 1980-х, разумеется, не стала их публиковать, да и в частных беседах, скорее, избегала этой тематики в личном ключе, хотя не чуждалась в безличном, как и Кон: Гинзбург выступала с аналитической, Кон – с экспертной позиции103. Но объяснялась «задвинутость» не или не только нетерпимостью, ведь общественный климат неспособен существенно изменить соотношение частного и общего, а для Гинзбург, стремившейся, препарируя собственный опыт, описывать человека типического, это было ключевой дихотомией.

56Примечательно как дистанцирование автора от обеих тем, так и их почти закодированность – избегание обоих терминов, хотя оба эссе были однозначно неподцензурны и написаны явно «в стол» или для узкого круга. Слово «еврей» появляется лишь к концу «<Еврейского вопроса>», и, если бы не название, данное публикатором текста Н. Кононовым, читателю пришлось бы догадываться, о каком собственно «вопросе» («сущности», «сфере», «несчастной случайности») идет речь, по таким «уликам», как «специфические ламентации» и «вывороченные губы». В четвертом «Разговоре о любви» слово «гомосексуальность» появляется сразу, но используется нечасто, будучи заменено словами «инверсия» или «ненормальность». В обоих текстах повествователь/ведущий собеседник лично к тематике непричастен: в «<Еврейском вопросе>» позиция «внутреннего отказа» выносится вовне и атрибуируется N., в «Разговоре» ведущий собеседник N.N.N.N. прямо отмежевывается от этой «инверсии», определяя (как делают Кон и Клейн) свою позицию как чисто исследовательскую:

  • 104 «Никто не плачет...», с. 161. Ср. у Клейна: «Почему я лично заинтересовался именно этой проблемой? (...)

Был в моей жизни период, когда я всем этим интересовался специально. Собирал наблюдения. Между прочим, я знаю, о чем вы думаете сейчас. Вы думаете – как-никак это подозрительный интерес. […] Но вы ошиблись. Я мог бы дать объяснения… способные рассеять ваше удивление104.

  • 105 Гинзбург, Записные книжки. Воспоминания. Эссе, с. 371-373. 
  • 106 В то время как «все хорошие вещи не естественны: искусство не естественно, умываться не естественно (...)

57«Разговоры о любви», в особенности четвертый, были своего рода ответом на Corydon: quatre dialogues socratiques Андре Жида (1924), который Гинзбург прочла и раскритиковала в своих записных книжках за 1925–1926 гг.105 Возмущена она среди прочего – например, того, что Жид игнорирует «женское извращение», или того, что он оправдывает явление через его «естественность», то есть присущесть животному миру106, – прежде всего самим обращением к этой теме: Жид и иже с ним «покушаются с негодными средствами оправдывать вещи, не нуждающиеся в оправдании. И что смешнее всего, они уверены, что нашли “вопрос”; а вопрос никак не может существовать без того, чтобы на него не отвечали». Сама же Гинзбург не видит здесь вопроса, то есть темы для обсуждения, не видит «ничего другого, кроме факта», который заключается в следующем: «однополая любовь является прежде всего частным делом отдельного человека […] Словом, гомосексуальность вроде как сифилис — “не позор, а несчастье”».

58Это и есть те две причины, по которым гомосексуальность и еврейство не подлежат теоретизированию, не составляют вопроса/проблематики, не должны быть темой русского романа. Во-первых, и то, и то – частное дело или личная особенность отдельного человека, в то время как литература должна заниматься общим. Как писала Гинзбург еще в записных книжках 1920-х гг.,

  • 107 Л.Я. Гинзбург, Человек за письменным столом, Л.: Советский писатель, 1989, с. 67.

В человеке и в судьбе человека подлежит анализу не неповторимо личное, потому что оно есть последний и нашими способами не разложимый предел психического механизма [...], но в первую очередь — все психофизиологически и исторически закономерное. … Главное для писателя — отразить пафос закономерной человеческой судьбы107.

  • 108 Там же, с. 68.

59Во-вторых, и то, и то – «несчастье», или «несчастная случайность», то есть вдвойне частное дело. Некто N., – писала Гинзбург с явным одобрением, – определяла для себя «круг вещей, которые человек должен крепко держать при себе. Таким частным делом каждого человека представлялись ей всякая беда, горе, болезнь. Она стыдилась страдания и скрывала его с выдержкой иногда самоотверженной. Не знаю, было ли это благовоспитанностью, целомудрием или бережным отношением эгоистичного человека к чужому эгоизму (к чему занимать людей незанимательными для них вещами)»108. Как не-вопрос и не-проблематика теоретизированию и литературному воплощению эти темы не подлежали, а обыденный частный разговор о них стал бы как раз тем «русско-еврейским надрывом» или «ламентацией».

  • 109 Как пишет Ван Баскирк, «на протяжении пяти десятилетий, в течение которых Гинзбург писала свои текс (...)
  • 110 О неоднозначной саморепрезентации Зонтаг и ее динамике см.: B. Moser, Sontag: Her Life and Work, Ne (...)

60Был и еще один аспект – оглядки на (потенциального) читателя, и в нем ситуация и позиция Гинзбург отличались от ситуации и позиции Кона и Клейна. Помимо того, что ей уже не довелось писать и печататься в период относительной гомотолерантности, различались их «автоконцепции», если пользоваться излюбленным понятием Гинзбург: Кон и Клейн были учеными и просветителями, Гинзбург – ученым и писателем, причем писательскую миссию ставила несравненно выше. Кон и Клейн, хотя никогда не признавали собственную гомосексуальность и не писали о своей сексуальной ориентации и интимной жизни в автобиографиях, все-таки видели в ней «тему» – не для романа, но для нон-фикшна, побуждая читателей не «плакать», но просвещаться. Гинзбург работала над изображением типичного опыта, типичного героя, заставляющего «плакать» максимально широкую аудиторию109, и, стремясь к универсальному, естественно, сопротивлялась маргинализации и геттоизации. Это случай отнюдь не уникальный: так и А.А. Ахматова не желала именоваться «поэтессой» и попадать в категорию женской поэзии, и С. Зонтаг – называться «писательницей», особенно феминистской или лесбийской110.

* * *

61Сходство в подходе наших героев к вопросам еврейства и гомосексуальности: избегая обоих как личных и частных и потому несущественных, они говорили о них отстраненно и обезличенно, говорили, не называя, или называли, не говоря, – позволяет обнаружить некую общую проблематику, а не две отдельных проблемы: «еврейского вопроса» и «гомосексуального чулана».

62Сходство не есть тождество и, как и любое сходство, сопровождается различиями: например, гомосексуальность скорее реализовывалась в жизни, чем еврейство, зато последнее было полностью легитимировано в постсоветском публичном дискурсе и при желании авторов могло выйти на страницы автобиографий. И все же наблюдаемое сходство, как я полагаю, заслуживает внимания и дает некоторую эвристическую перспективу.

  • 111 См., соответственно: S. Gilman, Jewish Self-hatred: Anti-semitism and the Hidden Language of the Je (...)

63Легко можно вообразить интерпретацию обсуждаемых выше текстов в рамках готовых представлений о евреях в антисемитском окружении и гомосексуалах в «чулане», начиная с применения популярных концептов «еврейской самоненависти» (Jewish self-hatred) и «гейского стыда» (gay shame)111, которые, на мой взгляд, здесь привели бы к непродуктивному упрощению, если не искажению картины.

  • 112 Zholkovsky, “The Red and the Gray”, p. 28.

64Влияние антисемитизма и гомофобии на самосознание наших героев и их самоцензуру очевидно. Также надо учитывать давление советского эпистемологического режима, вытесняющего большую часть жизни граждан в приватную сферу и запускающего механизм «порождения внешней цензурой цензуры внутренней»112. Но кроме того у их позиции умолчания были другие, не столь вынужденные причины – более глубокие и менее очевидные.

  • 113 Кон, Лики и маски однополой любви. Лунный свет на заре, изд. 2-е, М.: Олимп; АСТ, 2003, с. 371
  • 114 С.Л. Франк, «Этика нигилизма», Вехи. Сб. статей о русской интеллигенции, М., 1909, с. 173, 174.
  • 115 Zholkovsky, “The Red and the Gray”.

65Одна из них – следование идеализированному представлению о российской интеллигентской этике в отношении как тайны личной жизни, так и некоего морального аскетизма, неодобрения всего лишнего, излишнего и особенного от сексуальных связей до бытовых потребностей. Так, Клейн, защищая тайну личной жизни, констатировал свою принадлежность «к российской традиции в этой сфере»; Кон ссылался на «российский менталитет»113. Гинзбург, заставшая декадентская эпоху с ее вольностями, «вывихами и вывертами», сама такого не утверждала, но в чьих-то глазах могла выглядеть продуктом этой идеализированной этики. Так, А. Жолковский со ссылкой на философа С.Л. Франка, который в своем эссе в сборнике «Вехи», призванном сформулировать мировоззренческие основы интеллигенции, утверждал «аскетизм» как «универсальное нравственное настроение» «классического типа русского интеллигента»114, проблематизирует чрезвычайную скудость и однообразие гардероба Гинзбург: «прогрессивная российская интеллигенция возникла […] из рядов низшего духовенства, наследуя его идеологическому аскетизму и […] пуританскому функционализму, который склонен подавлять все “ненужное”»115. Кажется, еврейство и гомосексуальность попадали в категорию «ненужного» для духовной проблематики русского интеллигента – и подавлялись в этом качестве.

  • 116 О необходимости сохранить «позитивную связь между своей гомосексуальностью и академическим авторите (...)

66Еще одна причина умолчаний в сочинениях наших героев – следование образцам и корифеям жанра, будь то Герцен или Пруст и Толстой, мемуары интеллектуала или психологическая проза, чьи законы предписывают, соответственно, опускать или обобщать личный жизненный опыт. Важно также учитывать представление о необходимости исследовательской дистанции как гарантии работы sine irae et studia и объективности продукта исследования – то есть позицию, разительно отличающуюся от распространенной в современных западных квир-исследованиях и в иудаике практики совмещения науки и активизма, восприятия науки как формы активизма, подчеркивания собственной биографической вовлеченности («я как западный гей», «я как ортодоксальный еврей»116) и постановки как вполне легитимных задач вроде поиска «пригодного прошлого», не говоря уже о крайней позиции, согласно которой изучать ту или иную группу имеют право только ее представители. Поэтому Клейн опасался, что положительный ответ на вопрос о его собственной гомосексуальности заставит читателей «сомневаться в объективности его позиции как исследователя гомосексуальности»; и, возможно, в том числе поэтому Гуревич не занимался евреями в средневековой Европе.

  • 117 И. Калинин, «Нам смех и строить и жить помогает (политэкономия смеха и советская музыкальная комеди (...)

67Рассмотренные нами случаи указывают на один из «третьих путей», не вписывающихся в традиционное бинарное представление о советском человеке как «расколотой» личности, или «социальной конструкции, в которой границы внешнего и внутреннего повторяют символическое распределение “советского” и “человеческого”. “Внешнее” связывается с [...] идеологической индоктринацией и пропагандой, […] “внутреннее” оказывается зоной подспудного сопротивления...»117 Аутентичное частное «я» противостоит лицемерному публичному и борется за освобождение, за открытость.

  • 118 См., например, А. Юрчак, Это было навсегда, пока не кончилось : Последнее советское поколение, М.: (...)
  • 119 Харитонов, Слезы на цветах, с. 249.

68Подобная оппозиция не раз критиковалась с разных сторон118. Тексты трех советских интеллектуалов, (не)писавших о еврействе и гомосексуальности, тоже усложняют эту картину. Они показывают, что цензура могла быть не только внешней и вынужденной, что не всякое частное «я» стремилось к открытости и не любой его подавленный репрессивным режимом, загнанный в «чулан» аспект нуждался в реализации. Не все советские люди еврейского происхождения мечтали реализоваться как евреи, не все люди, не чуждые гомоэротических чувств и(ли) гомосексуальных отношений, стремились реализоваться как гомосексуалы, «выйти из чулана» на западный, открытый манер. Как писал Харитонов в своей «Листовке», «западный закон позволяет нашим цветам открытые встречи, прямой показ нас в художестве, клубы, сходки и заявления прав — но каких? и на что?»119. Харитонов не жаловал западную модель открытости и заметности, но для него существовали «мы» – «бесплодные, гибельные цветы», «избранные и предназначенные». Иные, как герои этой статьи, не признавали ни «нас», ни даже «себя» как гомосексуального субъекта, по крайней мере, в литературной или публичной репрезентации.

  • 120 М. Фуко, Ненормальные: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1974–1975 учебном году, СПб: На (...)

69Эта ситуация нежелания говорить (о еврействе, о сексуальности) приводит на память то, как Мишель Фуко рассматривал повсеместную практику сексуального признания (психоаналитику или сексологу, в книгах, кино и рекламе): как «особую форму обязательного, принудительного дискурса»120, произрастающую из католической исповеди как техники принуждения к разговору и рефлексии о сексуальности. Постсоветское побуждение говорить о сексуальности, которому подвергался, например, Клейн, выглядит не освобождением от советского замалчивания, а аналогичным принуждением. То же относится и к представлению об обязательности этнического самоопределения и побуждению говорить и действовать соответственно своему, например, еврейскому происхождению – побуждению, которому подвергает русско-еврейских интеллектуалов автор цитированной выше статьи, укоряющий их за молчание на еврейские темы. Людям с такими границами личного, которые мы пытались очертить выше, подобное побуждение к разговору должно было представляться неуместнее, досаднее, вредоноснее советского подавления и замалчивания. Как видно, представление о личностной открытости (в том числе о выходе из «чулана» в это открытое пространство) как о стратегии однозначно здоровой и положительной не универсально: российской интеллигенции – по крайней мере, некоторым евреям–носителям русского интеллигентского этоса – оно присуще не было.

  • 121 Кон, Лики и маски однополой любви, с. 371.
  • 122 «От редактора», Риск: Альманах, вып. 1, М.: АРГО-РИСК, 1995. Схожие примеры из следующего десятилет (...)

70Эта традиция не выпускать частную жизнь в публичное пространство и пространство культуры, по-видимому, несет часть ответственности за несостоятельность гей-движения в России 1990-х. Как пояснял Кон, оправдывая дефицит каминг-аутов среди известных россиян, «русские «голубые» интеллектуалы и художники не выходят со своими сексуальными исповедями на публику не только потому, что боятся последствий, но и потому, что предпочитают не выставлять свою личную жизнь напоказ»121. А редактор «тематического» литературного альманаха «Риск» в предисловии к первому выпуску (1995) заверял читателя, что это «не журнал для голубых, тем более не журнал голубых и даже не журнал о голубых», и настаивал на «бессмысленности и бесперспективности понимания гомосексуальности иначе как культурного феномена»122. Сохранение в 1990-х свойственной нашим героям установки на разделение личного/частного и того, что достойно разговора, объясняет, что нереализация западного сценария лгбт-движения и политики идентичности была не просто неудачей, а естественным выбором интеллигентской части «сообщества» (условно говоря), которая могла бы стать мозговым центром и культурным фасадом движения.

71Политика саморепрезентаций героев этой статьи в каком-то смысле служит отрицательной иллюстрацией теории перформативности. Перформативные высказывания конструируют называемые предметы, включая гендерные, сексуальные или этнические идентичности; ключевой элемент перформативного конструирования – повторение. Повторно и многократно умалчивая о своем еврействе или гомосексуальности и не произнося соответствующие термины, советские еврейские интеллигенты деконструировали свою (наследственную) еврейскую идентичность и препятствовали конструированию гомосексуальной. Конструировали же они идентичность русского интеллигента, впрочем, называя этим словом своих родных или своих героев: применение этого термина к себе было бы несовместимо с его содержанием.

Haut de page

Notes

1 Автор благодарит Артура Клеша и его коллег за организацию конференции «Homosexualité communiste (1945-1989)» (Créteil-Paris, 2017), побудившей ее оформить мысли, лежащие в основе этой статьи, в связное повествование, а также анонимных рецензентов за их конструктивную критику и комментарии.

Е.В. Харитонов, Слезы на цветах: Сочинения, в 2 кн. Кн. 1: Под домашним арестом. М.: «Глагол», 1993, с. 248. При этом Харитонов был известен своими антисемитскими высказываниями, которые, впрочем, биографы считают побочным продуктом его русофильства, не имеющим прямого отношения к реальной жизни. См. предисловие Я. Могутина к данному изданию; О. Дарк, Евгений Харитонов. МоскваНовосибирск. И обратно, вып. 4, М.: АРГО-РИСК, 2002, с. 179–189.

2 G. Mosse, Nationalism and Sexuality: Middle-Class Morality and Sexual Norms in Modern Europe, Madison: The University of Wisconsin Press, 1985, p. 140–147; G. Mosse, The Image of Man. The Creation of Modern Masculinity, New York – Oxford: Oxford University Press, 1996, p .68–70.

3 M. Bunzl, Symptoms of Modernity: Jews and Queers in Late-Twentieth-Century Vienna, Berkeley: University of California Press, 2004, p. 15.

4 О Вейнингере как успешном компиляторе и выразителе принятых в науке того времени идей см. K. Arens “Characterology: Weininger and Austrian Popular Science” in N.A. Harrowitz and B. Hyams, eds., Jews and Gender: responses to Otto Weininger. Philadelphia: Temple UP, 1995, p. 121–139. О еврействе и гомосексуальности в работах Фрейда см.: D. Boyarin, Unheroic Conduct: The Rise of Heterosexuality and the Invention of the Jewish Man, Berkeley: University of California Press, 1997, p. 189–220; Idem, “Homophobia and postcoloniality of the ‘Jewish science’” in D. Boyarin, D. Itzkovitz, A. Pellegrini, eds., Queer Theory and the Jewish Question, New York: Columbia UP, 2003, p. 166–198, в т.ч. о Вейнингере, p. 169–173; A. Lewis, G. Stanivukovic, “‘Next Easter in Rome’: Freud’s queer longing” in F. Roden, ed., Jewish/Christian/queer: Crossroads and Identities, Ashgate Publishing, Ltd., 2009, p. 139–168.

5 И. Сэджвик Кософски, Эпистемология чулана (Перевод с англ. О. Липовской и З. Баблояна), М.: Идея-Пресс, 2002.

6 D. Boyarin et al., “Strange Bedfellows: An Introduction” in Boyarin, Itzkovitz, Pellegrini, eds., Queer Theory and the Jewish Question, p. 1–18.

7 Подробнее в моем неопубликованном докладе «Два советских меньшинства: компаративные возможности во внутреннем и внешнем дискурсе» на конференции «Исключительность исключенных» (Пермский государственный университет, 2016 г.)

8 См. Г.С. Зеленина, «“Это — извращение, это ненормально”: рационализация эстетического шока в Манеже 1 декабря 1962 г. », ШАГИ/STEPS, 2020, т. 6, № 4, с. 52–70.

9 См. интервью журналистки и активистки Маши Гессен телеканалу «Дождь» от 4 сентября 2013 г.: «К геям сейчас отношение как в советское время к евреям» (http://tvrain.ru/articles/masha_gessen_putin_ne_gomofob_emu_vse_ravno_kogo_nenavidet-351470). См. также: Г.С. Зеленина, « Конструируя «Мизулину»: от evil medieval к газовым камерам » в А. Архипова, Д. Радченко, А. Титков, сост., Городские тексты и практики, т. 1: Символическое сопротивление, М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2017, с. 96–111.

10 E. Wiesel, The Jews of Silence: A Personal Report on Soviet Jewry, New York, 1966.

11 Так, например, уже в 1980 г. бывший активист борьбы за выезд Виталий Рубин, находясь в Израиле, утверждал, что благодаря еврейскому национальному движению определение «евреи молчания» больше не подходит и должно быть заменено на “the Jews of human dignity” (В.А. Рубин, Дневники. Письма, в 2 т., Т. 2. Иерусалим: «Библиотека Алия», 1988, с. 322).

12 Z. Gitelman, “Thinking about being Jewish in Russian and Ukraine,” in Z. Gitelman, M. Glantz, M. Goldman, eds., Jewish Life After the USSR, Bloomington, 2003, p. 49; Ц. Гительман, Беспокойный век. Евреи России и Советского Союза с 1881 г. до наших дней (Пер. с англ. АКаменского), М.: Новое литературное обозрение, 2008, с. 359–368.

13 Mordechai Altshuler, Soviet Jewry on the Eve of the Holocaust: A Social and Demographic Profile, Jerusalem, 1998, p. 189–190.

14 Так, Юрий Слезкин в своей влиятельной книге «Эра Меркурия» (в оригинале: «Еврейский век»), выстраивающей сводную схему чаяний и судеб наследников российского еврейства на протяжении ХХ столетия, красочно описав ассимиляцию советской его ветви, с энтузиазмом вставшей под знамена русского языка и коммунизма, считает этот путь полностью дискредитированным уже в 1970-е годы, когда старшее поколение решило, что прожило жизнь неправильно, а младшее стремилось к эмиграции (автор упоминает судьбы лишь нескольких семей), и к концу века полагает «русскую фазу еврейского века» и «еврейскую фазу русской истории» полностью завершенными (Ю. Слезкин, Эра Меркурия. Евреи в современном мире (Пер. с англ. С. Ильина), М.: Новое литературное обозрение, 2007).

15 Например: H. Murav, Music from a Speeding Train: Jewish Literature in Post-Revolution Russia, Stanford University Press, 2011; A. Shternshis, Soviet and Kosher: Popular Culture in the Soviet Union, 1923-1939, Bloomington: Indiana University Press, 2006; Eadem, When Sonia Met Boris: An Oral History of Jewish Life under Stalin, Oxford University Press, 2017; A. Zeltser, Unwelcome Memory: Holocaust Monuments in the Soviet Union, Jerusalem: Yad Vashem, 2018.

16 См., прежде всего, первопроходческое исследование Лори Эссиг: L. Essig, Queer in Russia. Story of Sex, Self and Other, Durham, NC: Duke University Press, 1999.

17 Так, вместо «гомосексуалов» или «квир» исследователи определяют своих информантов как «негетеросексуальных» (Fr. Stella, Lesbian Lives in Soviet and Post-Soviet Russia. Post/Socialism and Gender Sexualities, Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2015) или как «испытывавших однополое желание» (A. Clech, “Between the Labor Camp and the Clinic: Tema or the Shared Forms of Late Soviet Homosexual Subjectivities,” Slavic Review, 77, 1, 2018).

18 Clech, “Between the Labor Camp and the Clinic…”

19 D. Healey, Russian Homophobia from Stalin to Sochi, Bloomsbury Academic, 2017, p. 109.

20 Понятие «интеллигент» меняло свое значение на протяжении советского ХХ века: дореволюционные интеллигенты – оппозиционно настроенные и работающие не на государство, а на общество представители образованного класса – после революции превратились в «бывших» и «старых интеллигентов», параллельно которым формировался «новый советский», «трудовой», «пролетарский» интеллигент – «свой, родной для массы», исповедующий «классовую ненависть», «всеми корнями связанный с рабочим классом и крестьянством», не обязанный иметь высшее образование, игнорирующий грань между умственным трудом и физическим и, в общем, уже никак не отличимый от «всего 170-миллионного народа», на глазах всего мира «становящегося интеллигентным» (С.А. Чуйкина, Дворянская память: «бывшие» в советском городе (Ленинград, 1920–30-е годы), СПб.: Изд-во Европейского университета в С.-Петербурге, 2006, с. 98–112).

21 Интеллигент должен обладать «набором трудно определимых нравственных, культурных (“духовных”) черт, характеризующих отношение человека к “народу” или, по меньшей мере, к другим людям: чувство гражданского долга, социальное неравнодушие, способность к состраданию, “духовность”» (Л. Гудков, Б. Дубин, Интеллигенция. Заметки о литературно-политических иллюзиях, изд. 2-е, СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2009, с. 106).

22 Подробнее об этом отношении и его динамике: Г.С. Зеленина, «“Гевалт, это же простые базарные люди!”: советские евреи на пути от местечковости к интеллигентности », Семиотика поведения и литературные стратегии: Лотмановские чтения – XXII (Ред.-сост. М.С. Неклюдова, Е.П. Шумилова), М.: РГГУ, 2017, с. 322–356.

23 Л.Я. Гинзбург, Записные книжки. Воспоминания. Эссе, СПб.: Искусство-СПб, 2002, с. 429.

24 Н. Воронель, Без прикрас: Воспоминания, М.: Захаров, 2003, с. 154–155.

25 Интервью Ю. Кошаровского с А. Воронелем, kosharovsky.com/интервью/александр-воронель.

26 Хотя бы в том, что сохранили «пятую графу» в паспортной анкете. См. о ней: А. Байбурин, Советский паспорт: история – структура – практики, СПб.: Изд-во Европейского ун-та в С.-Петербурге, 2017, с. 216–230, 289–314.

27 Например: «...мы, евреи, в отличие от “граждан еврейской национальности”» (Заявление 40 московских евреев заведующему отделом печати МИД СССР Л.М. Замятину); «Я еврей, не русский интеллигент, не советский гражданин еврейского происхождения, а еврей прежде всего» (Письмо Ефима Спиваковского У Тану, 11.05.1970). Цит. по: Евреи и еврейский народ. Петиции, письма и обращения евреев СССР. 1968–1970, под ред. Ш. Редлиха. Иерусалим: Еврейский университет, Центр документации восточно-европейского еврейства, 1973, с. 115, 205.

28 «У коммунистов колхоза», Проблемы мира и социализма, 1971, № 11, с. 26. Курсив мой.

29 Б. Штивельман, Воспоминания Бори Штивельмана, цит. по: И. Жежко-Браун, «НГУ: студенческое движение 1960-х», Идеи и идеалы, 2016, № 4 (30), т. 1, с. 109–134. Републикация: Интернет-журнал Гефтер, 07.02.2017 (http://gefter.ru/archive/21066).

30 Мое интервью с А.А. Сванидзе, март 2012 г., Москва.

31 Н. Земон Дэвис, «Памяти Арона Гуревича», Новое литературное обозрение, 2006, № 81, с. 209–213.

32 «Виктория Мочалова: “Нельзя прекращать сбивать масло”», в Г.С. Зеленина, Иудаика два. Ренессанс в лицах, М.: Книжники; Сэфер, 2015, с. 59.

33 П. Вайль, А. Генис, 60-е. Мир советского человека, М.: Новое литературное обозрение, 2001, с. 298.

34 См. I. Kon, J. Riordan, eds., Sex and Russian Society, Bloomington: Indiana University Press, 1993; И.СКон, Клубничка на березка: сексуальная культура в России, М.: ОГИ, 1997; A. Rotkirch, “‘What kind of sex can you talk about?’: Acquiring sexual knowledge in three Soviet generations” in D. Bertaux, P. Thompson, A. Rotkirch, eds., Living Through Soviet Russia, London – New York: Routledge, 2004, p. 93–119; D.A. Field, Private Life and Communist Morality in Khrushchev’s Russia, New York: Peter Lang, 2007.

35 Гомосексуальные отношения между мужчинами карались разными сроками лишения свободы по статье 121 УК РСФСР, аналогичные статьи были в УК других республик; женская гомосексуальность считалась психопатологией и могла стать объектом насильственного «лечения», хотя частотность психиатрического вмешательства не до конца ясна: так, Фр. Стелла на основании нескольких десятков взятых ею интервью заключает, что к психиатрическому лечению на практике почти не прибегали (Fr. Stella Lesbian Lives). Но безусловно, и мужчины, и женщины могли небезосновательно опасаться того и(ли) другого преследования; дихотомию криминализация/патологизация подробно опровергает А. Клеш: Clech, “Between the Labor Camp and the Clinic…,” p. 16, 18-19.

36 Информанты 2000-х–2010-х годов «зачастую избегали описывать свое еврейское происхождение в терминах идентичности, впадая в замешательство, как и при разговоре об однополом желании» (Clech, “Between the Labor Camp and the Clinic…,” p. 27, n. 83).

37 См., например, ходивший в самиздате анализ того, как «валили» евреев на вступительных экзаменах: Б.А. Каневский, В.А. Сендеров, «Интеллектуальный геноцид. Экзамены для евреев: МГУ, МФТИ, МИФИ», Москва, 1980, (https://www1.osu.cz/~zusmanovich/links/files/senderov/ig-text.pdf); ретроспективные воспоминания на ту же тему: A. Shen, “Entrance Examinations to the Mekh-mat”, The Mathematical Intelligencer, 16(4), 1994; E. Frenkel, “The Fifth Problem: Math & Anti-Semitism in the Soviet Union”, The New Criterion, 31 (2), 2012 (https://newcriterion.com/issues/2012/10/the-fifth-problem-math-anti-semitism-in-the-soviet-union). См. также статью об антисемитизме в советской математике в журнале Science (G.B. Kolata, “Anti-Semitism Alleged in Soviet Mathematics”, Science, 1978, 202 (4373), p. 1167–1170) и ответ одного из главных ее фигурантов – акад. Л.СПонтрягина: L.S. Pontryagin, “Soviet Anti-Semitism: Reply by Pontryagin”, Science, 1979, 205 ( 4411), p. 1083-1084.

38 Мое интервью с математиком Н.Д. Введенской (1930 г.р.), май 2014 г., Москва. Опубл.: «Никита Введенская: “Нам нигде не было так интересно, как здесь”», Polit.ru, 21 сентября 2014 (https://polit.ru/article/2014/09/21/vvedenskaya). Курсив мой.

39 Ср. тж. с «Судом над антисемитами» в НГУ, прим. 28.

40 «Дух записок: Реплика Н.В. Брагинской по поводу интеллектуального наследия О.М. Фрейденберг и книги П.А. Дружинина “Идеология и филология”», Гефтер, 16.08.2013 (http://gefter.ru/archive/9736).

41 См. тезисы этой работы: Е.В. Новожилова, «“Перенос света”: С. Парнок – Б. Пастернак – О. Фрейденберг – С. Полякова» (http://aspirant.msu.ru/archive/Lomonosov_2007/19/novozhilova_ev.doc.pdf)

42 Мое интервью с Е.К., петербургским филологом, ученицей С.В. Поляковой. Москва, 2012 г.

43 Э.А. Зеликман, Наброски к жизнеописанию – сиречь, биографии, рукопись, с. 2. Archiv der Forschungsstelle Osteuropa. FSO 01-162 Zelikman; Р.Д. Орлова, Воспоминания о непрошедшем времени. Москва, 1961–1981 гг. Харьков: Права людини, 2013, с. 8; И.Н. Голомшток, Занятие для старого городового: мемуары пессимиста, М.: ACT, 2015, с. 18.

44 Г.С. Померанц, Записки гадкого утенка, М.: Московский рабочий, 1998.

45 И.А. Шихеева-Гайстер, Семейная хроника времён культа личности, 1925–1953, М.: Ньюдиамед АО, 1998, с. 28–29.

46 Ф. Светов, Опыт биографии, Париж: ИМКА-Пресс, 1985.

47 Р.М. Фрумкина, О нас наискосок, М., 1997.

48 Орлова, Воспоминания о непрошедшем времени, с. 11.

49 A.Л. Австрейх, Воспоминания и размышления. 1985–1988, Машинопись, c. 13-14, Archiv der Forschungsstelle Osteuropa. FSO 01-01-030.018 Avstrejch.

50 Г. Андреев, Воспоминания и размышления русского эмигранта, М.: ОАО “Московские учебники”, 2008, с. 20, 34,108.

51 А. Эпштейн, «Русско-еврейские интеллектуалы первого советского поколения: штрихи к портрету», Новое литературное обозрение, 2010, № 103, с. 86–108.

52 Так, например, Е.Г. Эткинд значительную часть своих мемуаров, написанных в эмиграции, посвятил рассказу о «проработках» интеллектуалов еврейского происхождения и, прежде всего, его самого, подчеркивая, что еврейство было не менее важной причиной гонений, чем инакомыслие. Однако еврейство, хотя и многократно упоминаемое, опять-таки подается как характеристика неизбежная, но лишенная позитивного содержания: «я буду называть себя евреем до тех пор, пока будет существовать дискриминация», «все мы — евреи по крови, евреи для расистов, для антисемитов, для дикарей» и т.п. (Е. Эткинд, Записки незаговорщика, London: Overseas Publications Interchange, 1977, с. 386, 197). В то же время отметим, что советским евреям в эмиграции было свойственно переосмысление своего еврейства, явственное при сравнении их воспоминаний с воспоминаниями их современников, оставшихся в России. К примеру, историк, специалист по итальянскому Возрождению, Александра Ролова (1920 г.р.), в 1991 г. эмигрировавшая из постсоветской Латвии в Германию, где незамедлительно вступила в еврейскую общину и окунулась в религиозную и культурную еврейскую жизнь, в своих мемуарах делает еврейский вопрос доминантой повествования, несмотря на минимальность еврейского содержания в ее жизни в Латвии (А. Ролова, Еврейская жизнь из Прибалтики. Воспоминания, Аахен, 2008). Врач Арон Боруховский (1921 г.р.) в своих воспоминаниях, написанных в эмиграции, дополняет рассказы о медицинской деятельности комментариями об антисемитизме и сетованиями на недостаток еврейской культуры у своего «потерянного поколения», причем эту актуализацию еврейской темы сам связывает с эмиграцией (А. Боруховский, «О времени, в котором мы жили. Эпизоды из жизни провинциального советского врача», Семейный архив. Боруховские, Лейтесы. Островы, Миннеаполис, 2009).

53 Гуревич. История историка. Или – в другом месте: «факты […] личной биографии" затрагиваются лишь для того, что «пролить дополнительный свет» на его "работу историка" (А.Я. Гуревич, «Историк среди руин: попытка критического прочтения мемуаров Е.В. Гутновой», Средние века, 2002, вып. 63, с. 365).

54 Г.С. Померанц, Записки гадкого утенка, М.: Московский рабочий, 1998.

55 P. Nora, Essais d’egohistoire P.: Gallimard, 1987.

56 Гуревич, Историк среди руин, с. 365.

57 Как отмечает О.Ю. Бессмертная на материале мемуаров советских медиевистов, экстраполируя эту характеристику на мемуары других «неофициальных» интеллектуалов-гуманитариев: О.Ю. Бессмертная, «“Война мемуаров”: мотивы страха в рассказах о советском прошлом двух медиевистов-противников и (не)советские субъективности (Е.В. Гутнова и А.Я. Гуревич)», Новое литературное обозрение, 2020, № 2, с. 79–103.

58 Хотя там излагаются и нюансы семейной истории; об этом парадоксе: I. Paperno, Stories of the Soviet Experience: Memoirs, Diaries, Dream, Ithaca: Cornell University Press, 2009, p. 22-23.

59 В том числе: И.С. Кон, Клубничка на березка: сексуальная культура в России; Лунный свет на заре: Лики и маски однополой любви, М.: Олимп, 1998; Он же, Мужчина в меняющемся мире, М.: Время, 2009.

60 Л.С. Клейн, Другая любовь: природа человека и гомосексуальность, СПб.: Фолио-Пресс, 2000; Он же, Другая сторона светила: Необычная любовь выдающихся людей: Российское созвездие, СПб.: Фолио-Пресс, 2002.

61 См. воспоминание писательницы О. Бешенковской, некоторое время бывшей у Гинзбург литературным секретарем: «Паспортистке, видимо, хотелось сказать пожилой посетительнице что-то приятное, и она непринужденно осведомилась: “А дедуля-то Ваш как, еще не помер? Вместе живете?” “Ка-кой-та-кой-де-ду-ля?!” – торжественно и как-то раздельно, по слогам, возмутилась Лидия Яковлевна; и я сразу поняла, что к мужчинам у нее отношение не слишком лицеприятное...» (О. Бешенковская, «Лидия Яковлевна Гинзбург. Этюды о мужестве», Заметки по еврейской истории, № 41, 2004 (http://berkovich-zametki.com/Nomer41/Beshenkovskaja1.htm).

62 Э. Ван Баскирк, Фрагменты с отступлениями: Лидия Гинзбург в начале пути (рец. на: С. Савицкий, Частный человек. Л.Я. Гинзбург в конце 1920-х–начале 1930-х годов. СПб.: Изд-во Европейского университета, 2013), Новое литературное обозрение, № 128, 2014. А.Л. Зорин пишет о положении Гинзбург как «положении лесбиянки в гомофобном обществе» (А. Зорин, «Доделать и обеспечить сохранность…», Гинзбург Л.Я. Проходящие характеры: Проза военных лет. Записки блокадного человека, М.: Новое издательство, 2011, с. 541).

63 В дневниках 1920–1923 гг. Гинзбург описывает свои отношения с Р. Зеленой как сильнейшую безответную любовь.

64 Так, Гинзбург свои ранние дневники, самые откровенные в данном отношении из всех ее текстов, не уничтожила только из нежелания «истреблять человеческие документы», закрыла к ним доступ на 10 лет и в сопроводительной записке выразила надежду на то, что этой папкой заинтересуются как можно позже (Э. Ван Баскирк, Проза Лидии Гинзбург: реальность в поисках литературы (Пер. с англ. С. Силаковой), М.: Новое литературное обозрение, 2020, с. 237–238). Впрочем, в записных книжках за 1989 год Гинзбург выразила следующее суждение (по поводу А. Ахматовой): «О людях, заслуживших биографию, в конечном счете, вероятно, должно быть известно все; все, что им не удалось скрыть» (Гинзбург, Записные книжки. Воспоминания. Эссе, с. 424). Гинзбург, несомненно, заслужила биографию, а следовательно, и «дотошных биографов». Клейн прямо отказывался быть объектом исследовательского внимания в качестве гомосексуала: «Почему люди так стремятся выяснить сексуальную ориентацию другого? […] ученые стремятся получить больше материала для исследований. Я это понимаю, но — без меня» («Моя ориентация – не ваше дело», Большой город. 15.02.2013, http://bg.ru/society/sdelat_geem_nevozmozhno-17139/). Может быть, не неэтичным, но также неуместным выглядело бы и присвоение этих персоналий еврейской коллективной памятью, то есть, скажем, включение их в воображаемый список «100 знаменитых российских евреев».

65 Healey, Russian Homophobia, p. 177–194.

66 И.С. Кон, 80 лет одиночества, М.: Время, 2008.

67 Л.С. Клейн Трудно быть Клейном. Автобиография в монологах и диалогах, СПб.: Нестор-История, 2010, с. 21.

68 Там же, с. 44.

69 Л. Самойлов, Перевернутый мир, СПб.: Фарн, 1993.

70 K. Moss, “The Underground Closet: Political and Sexual Dissidence in East European Culture” in E.E. Berry, ed., Postcommunism and the Body Politic, New York: NYU Press, 1995, p. 229–251.

71 B.J. Baer, Other Russias: Homosexuality and the Crisis of Post-Soviet Identity, New York: Palgrave Macmillan, 2009, p. 71.

72 Ibid., p. 72.

73 Самойлов, Перевернутый мир, с. 85.

74 Клейн, Трудно быть Клейном, с. 170–174.

75 Там же, с. 436.

76 «Моя ориентация – не ваше дело», Большой город.

77 И. Кукулин, «Гражданин Клейн», OpenSpace.ru 04.03.2010 (http://os.colta.ru/literature/projects/9533/details/16534/page1).

78 И. Паперно, «Советский опыт, автобиографическое письмо и историческое сознание: Гинзбург, Герцен, Гегель», Новое литературное обозрение, № 68, 2004, с. 102–127.

79 Клейн, Трудно быть Клейном, с. 174.

80 «Моя ориентация – не ваше дело». Там же та же параллель проводится еще раз: «…гей-прайд, геевская гордость. […] мы гордимся тем, что мы геи. А чем гордиться-то? Ну, такими уродились. Гордиться тут нечем, так же как нечего гордиться тем, что уродились русскими, или евреями, или немцами».

81 Кон, 80 лет одиночества.

82 Савицкий, Частный человек: Л.Я. Гинзбург в конце 1920-х — начале 1930-х гг.

83 «Частный человек Лидия Гинзбург. Интервью со С. Савицким», Гефтер (http://gefter.ru/archive/9365).

84 Ван Баскирк, Проза Лидии Гинзбург, с. 232.

85 Ср. у Клейна: «…разве так уж важно, кто есть кто в этой книге? Ведь интересно прежде всего, сколь типичны изображенные здесь люди и ситуации. Важны сами факты и поставленные проблемы» (Клейн, Перевернутый мир, с. 4).

86 Alexander Zholkovsky, “The Red and the Gray” in E. Van Buskirk, A. Zorin, eds, Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities: A Collection of Articles and New Translations, Peter Lang, 2012, p. 30-31.

87 Э. Ван Баскирк «Личный и исторический опыт в блокадной прозе Лидии Гинзбург», Гинзбург Л.Я. Проходящие характеры: Проза военных лет. Записки блокадного человека. М.: Новое издательство, 2011, с. 522.

88 Все они рассмотрены в: Ван Баскирк, Проза Лидии Гинзбург, с. 235–308.

89 О рецепции этих авторов, включавшей критику, полемику, заимствования, в том числе терминологии, см.: Там же, с. 245–258. Неизвестно, заинтересовала ли Гинзбург у Фрейда и Вейнингера тема еврейской женственности и связи еврейства с «инверсией» и развитие этой темы в «Людях лунного света» В.В. Розанова, отозвавшегося на книгу Вейнингера в своих «Опавших листьях», которые Гинзбург будет анализировать наряду с записными книжками других писателей в статье начала 1930-х гг. (Там же, с. 163). В то же время Кон отсылает к «Людям лунного света» Розанова самим названием своей книги «Лунный свет на заре» и подкрепляет цитатой из Розанова рассуждения об «альтруизме» гомосексуалов, вместо продолжения рода посвящающих себя «духовному производству».

90 См. записи из тетради «Слово» 1943–1944 гг. («Проходящие характеры») из фрагментов, связанных с этой тетрадью («Т.»): Гинзбург. Проходящие характеры, с. 60–69, 128–130. Люди названы инициалами, гомосексуальность «гм.» и т.д., так что безупречно скрупулезные публикаторы даже допускают ошибку в своей конъектуре: «…радости тщеславия, притом тоже сексуального, мления каких-то сотр<удников>…», в то время как следует: «сотр<удниц>» (с. 129).

91 Зорин, «Доделать и обеспечить сохранность…», с. 540.

92 Гинзбург, Проходящие характеры, с. 192–194.

93 Гинзбург, Записные книжки. Воспоминания. Эссе, с. 393.

94 «…возобновил во мне ход мыслей в этом направлении. Не знаю, волнует ли меня этот вопрос; скорее, он время от времени меня занимает» (1927); «противоречие не отпускает» (1989).

95 Там же, с. 428.

96 «“Никто не плачет над тем, что его не касается”: Четвертый “Разговор о любви» Лидии Гинзбург» (Подг. текста, публ. и вступ. ст. Эмили Ван Баскирк), Новое литературное обозрение, 2007, № 88, с. 161–164.

97 Ван Баскирк, Проза Лидии Гинзбург, с. 226.

98 См. Д. Хили, Гомосексуальное влечение в революционной России: регулирование сексуально-гендерного диссидентства (Пер. с англ. Т.Ю. Логачевой, В.И. Новикова), М.: Ладомир, 2008, особ. главы 7–8, с. 219–275.

99 Й. Хелльбек, Революция от первого лица: дневники сталинской эпохи (Пер. с англ. С. Чачко), М.: Новое литературное обозрение, 2017, в особенности гл. 4. Интеллигенция перед судом, Зинаида Денисьевская, с. 145-258.

100 Которое для «нее теперешней» настолько же важно, насколько раньше «был важен вывих и выверт» (ОР РНБ, Отдел рукописей Российской национальной библиотеки, ф. 1377, Гинзбург, ЗК V (1929–1931), с. 114. Цит. по: Ван Баскирк, Проза Лидии Гинзбург, с. 278).

101 Там же. Цит. по: Там же, с. 282. Декадентскую эпоху Гинзбург в других текстах называет последним периодом существования «культуры любви». К слову отметим, что определенная гомотолерантность творческой интеллигенции той эпохи следует как из художественных текстов (если говорить о женской гомоэротике, прежде всего, С. Парнок, М. Цветаевой, Л. Зиновьевой-Аннибал), так и из эго-документов, свидетельствующих об отношениях и поведенческих и разговорных конвенциях. Непредставимая в дальнейшем свобода обсуждения и называния вещей своими именами видна, например, в дневниках В. Брюсова или в письмах З. Гиппиус З. Венгеровой, входившей в «очевидный, хотя и трудноопределимый круг петербургских сочинителей модернистского толка, с гипертрофированной толерантностью относящихся к теориям и практикам неклассических любовных отношений» (Н.А. Богомолов, А.Л. Соболев, «Заветный вензель: к биографии Е. Овербек», Литературный факт, 2017, № 1–2, с. 317 и показательные фрагменты из самих писем там же, особ. с. 328). Примечательно, что авторы, в 2017 г. посвящающие статью описанию «неклассических» отношений З. Гиппиус с Е. Овербек, по инерции, вероятно, конвенций предыдущей эпохи считают нужным определить гомотолерантность как «гипертрофированную».

102 Гинзбург, Записные книжки. Воспоминания. Эссе, с. 379, 115.

103 Ван Баскирк, интервьюировавшая людей из круга Гинзбург, передает разные воспоминания на этот счет вплоть до того, что некоторые друзья «категорично отрицали, что у нее [Гинзбург] была гомосексуальная ориентация», что может объясняться как их неведением, порожденным отсутствием этого предмета в общении с Гинзбург, так и нежеланием говорить об этом, порожденным унаследованной культурной конвенцией: это частное дело и не тема ни для романа, ни для разговора (Ван Баскирк, Проза Лидии Гинзбург, с. 309). При этом другие собеседники Гинзбург и, впоследствии, Ван Баскирк вспоминали «прямые обсуждения гомосексуальности» Лидией Яковлевной, но, надо понимать, без связи с ее собственной биографией. Так же и Кон, как я знаю по собственному опыту, даже на узких встречах с читателями с готовностью рассуждал на эту тему, но в просветительском и несколько дидактическом режиме, уклоняясь от «личных» вопросов.

104 «Никто не плачет...», с. 161. Ср. у Клейна: «Почему я лично заинтересовался именно этой проблемой? У читателя может возникнуть подозрение, что я и сам такой. Не стану ни подтверждать это, ни отвергать. Более того, в моей биографии читатель мог бы найти аргументы как в пользу этого подозрения, так и против него» (Клейн, Другая любовь).

105 Гинзбург, Записные книжки. Воспоминания. Эссе, с. 371-373. 

106 В то время как «все хорошие вещи не естественны: искусство не естественно, умываться не естественно, не естественно есть вилкой и сморкаться в платок, не естественно уступить место женщине с ребенком, — паровоз и динамо-машина противоестественны до последней степени… Нужно ли уничтожить ватерклозеты, потому что собаки гадят на улице?»

107 Л.Я. Гинзбург, Человек за письменным столом, Л.: Советский писатель, 1989, с. 67.

108 Там же, с. 68.

109 Как пишет Ван Баскирк, «на протяжении пяти десятилетий, в течение которых Гинзбург писала свои тексты в стол, она думала о потенциальной, наивозможно широкой аудитории…» (Ван Баскирк, Проза Лидии Гинзбург, с. 313).

110 О неоднозначной саморепрезентации Зонтаг и ее динамике см.: B. Moser, Sontag: Her Life and Work, New York: Ecco Press, 2019.

111 См., соответственно: S. Gilman, Jewish Self-hatred: Anti-semitism and the Hidden Language of the Jews, Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1986; D.M. Halperin, V. Traub, Gay Shame, Chicago: University of Chicago Press, 2009.

112 Zholkovsky, “The Red and the Gray”, p. 28.

113 Кон, Лики и маски однополой любви. Лунный свет на заре, изд. 2-е, М.: Олимп; АСТ, 2003, с. 371

114 С.Л. Франк, «Этика нигилизма», Вехи. Сб. статей о русской интеллигенции, М., 1909, с. 173, 174.

115 Zholkovsky, “The Red and the Gray”.

116 О необходимости сохранить «позитивную связь между своей гомосексуальностью и академическим авторитетом» см. David M. Halperin, Saint-Foucault: Towards a Gay Hagiography, New York – Oxford: Oxford University Press, 1995, p. 8. Пример отрефлексированной связи своих научных изысканий с желанием скорректировать облик современного иудаизма см. в одной из наиболее влиятельных книг в иудаике последних десятилетий: «Я не претендую на объективность и беспристрастность. Я ощущаю себя одновременно “талмудическим евреем” и “феминистом”, и это двойственное самоопределение […] лежит в основе как самого намерения написать подобную книгу, так и конкретных рассуждений и прочтений текстов […] Моя цель выстроить из этой [талмудической] культуры “пригодное прошлое”, обнаружив и выделив в ней те области, которые могут послужить нам сегодня…» (Д. Боярин, Израиль по плоти. О сексе в талмудической культуре (Пер. с англ. Я. Синичкина), М.: Книжники, Текст, 2012, с. 45–47).

117 И. Калинин, «Нам смех и строить и жить помогает (политэкономия смеха и советская музыкальная комедия, 1930-е годы)», Russian Literature. Special Issue: Totalitarian Laughter: ImagesSoundsPerformers, 2013, 74, № 1–2, с. 121–122.

118 См., например, А. Юрчак, Это было навсегда, пока не кончилось : Последнее советское поколение, М.: Новое литературное обозрение, 2014, с. 38–44.

119 Харитонов, Слезы на цветах, с. 249.

120 М. Фуко, Ненормальные: Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1974–1975 учебном году, СПб: Наука, 2005, с. 208.

121 Кон, Лики и маски однополой любви, с. 371.

122 «От редактора», Риск: Альманах, вып. 1, М.: АРГО-РИСК, 1995. Схожие примеры из следующего десятилетия приводит Б.ДжБэр: B.J. Baer, “Now You See It: Gay (In)Visibility and the Performance of Post-Soviet Identity” in N. Fejes and A.P. Balogh, eds., Queer Visibility in Post-socialist Cultures, Bristol – Chicago: Intellect, 2013, p. 46.

Haut de page

Pour citer cet article

Référence papier

Galina Zelenina, « «Neschastnaia sluchainost´ rozhdeniia»: lishnie identichnosti, bestaktnye podrobnosti i distillirovannaia lichnost´ »Cahiers du monde russe, 62/2-3 | 2021, 333-365.

Référence électronique

Galina Zelenina, « «Neschastnaia sluchainost´ rozhdeniia»: lishnie identichnosti, bestaktnye podrobnosti i distillirovannaia lichnost´ »Cahiers du monde russe [En ligne], 62/2-3 | 2021, mis en ligne le 04 janvier 2024, consulté le 20 mai 2024. URL : http://journals.openedition.org/monderusse/12475 ; DOI : https://doi.org/10.4000/monderusse.12475

Haut de page

Auteur

Galina Zelenina

Russian State University for the Humanities
The Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration
galinazelenina[at]gmail.com

Articles du même auteur

Haut de page

Droits d’auteur

Le texte et les autres éléments (illustrations, fichiers annexes importés), sont « Tous droits réservés », sauf mention contraire.

Haut de page
Search OpenEdition Search

You will be redirected to OpenEdition Search