Navigation – Plan du site

AccueilNuméros64/3-4ArticlesДело Мухаммада Шарифа Мансурова :...

Articles

Дело Мухаммада Шарифа Мансурова : Российская империя и суфизм в Казахской степи в середине XIX века

The Muhammad Sharif Mansurov case: The Russian Empire and Sufism in the Kazakh steppes in the mid-nineteenth century
Le cas de Mohammed Cherif Mansourov : l’Empire russe et le soufisme dans les steppes kazakh au milieu du xixe siècle
Paolo Sartori et Pavel Shablei
p. 561-594

Résumés

En mai 1854, le soufi itinérant Mohammed Cherif Mansourov fut arrêté à la forteresse de Kapal dans le sud-est du Kazakhstan. L’examen de son cas dura une huitaine d’années et mobilisa diverses institutions impériales, dont l’Assemblée spirituelle Mohammed. Quelle était la raison de l’intérêt des pouvoirs publics pour cette personnalité mystérieuse du soufisme ? Au milieu du xixe siècle, l’intégration de l’Asie centrale à l’Empire russe a coïncidé avec une intensification de l’islamophobie et une méfiance grandissante à l’égard des soufis itinérants (ichans). L’analyse du cas Mansourov montre que les autorités coloniales n’étaient simplement pas au courant de l’existence de publications russes sur le soufisme et l’islam. Les circonstances de ce cas épique et dramatique permettent d’avancer la thèse que l’ignorance a beaucoup affaibli et déstabilisé la politique impériale de tolérance envers l’islam. Ignorants du soufisme, les pouvoirs publics cédaient facilement à la panique et consacraient leurs ressources et leurs efforts à des enquêtes sur des cas similaires à celui de Mansourov. L’ignorance fut la source principale de la peur des Russes.

Haut de page

Notes de l’auteur

Мы благодарим трех анонимных рецензентов, высказавших полезные рекомендации по улучшению текста. Отдельной признательности заслуживают Болат Жанаев и Сергей Любичанковский, которые содействовали нам в ходе архивных изысканий.

Texte intégral

  • 1 Речь идет об Оренбургском магометанском духовном собрании (ОМДС), созданном в 1788 году по указу Ек (...)
  • 2 ЦГА РК (Центральный государственный архив Республики Казахстан), ф. 4, Областное правление оренбург (...)
  • 3 Неустановленная нами личность.
  • 4 В суфизме иджаза — это свидетельство правомочности нового учителя (шайха). Оно дает ученику гаранти (...)
  • 5 Влиятельный суфийский шейх, который основал собственное направление Накшбандийа-Муджаддидийа-Хусайн (...)
  • 6 ИАОО (Исторический архив Омской области), ф. 3, Главное управление Западной Сибири, оп. 3, д. 3644, (...)
  • 7 Понятие, разработанное Кристофером Бейли на основе изучения британской колониальной политики в Инди (...)
  • 8 ЦГА РК, ф. 345, Областное правление сибирскими казахами Министерства внутренних дел, оп. 1, д. 336, (...)
  • 9 Эти выводы мы сделали на основании ревизии, произведенной Областным правлением сибирских казахов в (...)

1В октябре 1853 года генерал-губернатор Западной Сибири Г.Х. Гасфорт (в этой должности с 1851 по 1861 гг.) в секретном отношении Министру внутренних дел Д.Г. Бибикову сообщал, что в Казахской степи сибирского ведомства с недавнего времени стали появляться из «соседственных азиатских государств» подозрительные лица, называющие себя ишанами, и «не получившие на это право от нашего магометанского духовного начальства»1. Ссылаясь на постановление 1848 года, запрещающее въезжать на территорию Российской империи лицам, получившим духовное звание за границей2, чиновник доводил до сведения своего начальства, что уже отдал приказ о задержании «двух магометанских проповедников»: казаха Кокчетавского округа Майлыбая Малкарова, который обучался у ишана Ходжи-Кенджи3 на Амударье, и ташкентца Мухаммада Шарифа Мансурова, получившего иджазу4 от бухарского ишана Мухаммада Халифы Хусейна5. Некоторое время спустя, в декабре 1853 года, эти два случая были объединены в одну историю. Главным ее фигурантом стал Мухаммад Шариф Мансуров. Задействовав широкий круг своей агентуры, – кочевые казахи, толмачи, чиновники внешних округов, купцы – Гасфорт получал разнообразную и в то же время фрагментарную информацию о том, что Мансуров распространяет «какое‑то новое учение», увлекает народ «какими-то сделанными у него на руках изображениями», посещает «турецкие владения», совершает непонятные обряды и пр. Учение этого «лжепророка», соглано таким данным, распространилось стремительно – охватило территорию Акмолинского, Кокчетавского и Кушмурунского округов6. Информационная паника7 активизировала волну подозрений, страхов и арестов. Были задержаны крупные представители местных религиозных кругов, лица, сопровождавшие Мансурова. Под подозрение попала и казахская управленческая элита: старший султан Кокчетавского округа Абулхаир Габбасов, волостной управитель Пиралы Габбасов, старший султан Акмолинского округа Арслан Худаймендин, султан А. Аблаев и др. Все эти люди обвинялись «…в каких-то тайных и вредных сношениях» с Мансуровым, которые могут привести к разным «противозаконным поступкам»8. Так начиналась беспрецедентная по своему размаху и характеру история, связанная с попыткой придать огромный размах идее политизации суфизма в Казахской степи, связав ее с самыми разнообразными внутри- и внешнеполитическими проблемами. Следствие велось почти восемь лет, и его материалы составили не менее тринадцати томов9.

  • 10 Sanjay Subrahmanyam, Europe’s India: Words, People, Empires, 1500–1800, Cambridge, MA.: Harvard Uni (...)
  • 11 Невежество не сводится нами только к банальному отсутствию знаний или необразованности, но и включа (...)
  • 12 Отсутствие разборчивости в вопросах, связанных с исламом и суфизмом, конечно, не может быть сопоста (...)

2Для того, чтобы распутать дело Мансурова были привлечены специалисты и чиновники широкого ранга и уровня: переводчики, востоковеды, муллы, члены ОМДС, служащие разных ведомств. К следствию было приковано внимание и правящего двора. Тем не менее, деятельность разных экспертов не привела к какому-то конкретному и убедительному с точки зрения властей результату. Каждый из участников следственного процесса находил свои оправдания сложившемуся положению вещей. Востоковеды и переводчики ссылались на недостаточное знание определенных восточных языков. Члены ОМДС на бюрократическую рутину, отнимавшую у них значительное количество времени. Некоторые чиновники намекали на то, что расследование, инициированное Гасфортом, основывается на административной инерции, непроверенной информации и каких-то общих представлениях о суфизме. Почему следствие по делу Мансурова столкнулось с такими противоречиями? Было ли это связано с тем, что Российская империя не смогла к середине XIX в. подготовить достаточное число экспертов, которые помогли бы властям разъяснить некоторые специфические особенности ислама и суфизма? Конечно, знание было важным ресурсом для управления империей. Особенно если учитывать обширность территорий, населенных мусульманами (Кавказ, Волго-Уральский регион, Казахская степь, Средняя Азия). Однако накопление определенной информации могло вступать в прямое противоречие с характером ее использования. Чтение дела Мансурова производит впечатление, что власти просто проигнорировали или не заметили существовавшую на тот момент времени бюрократическую, публицистическую и научную продукцию о суфизме и исламе. Учитывая все эти особенности, мы не можем понять специфику этой неоднозначной и запутанной истории, если будем абсолютизировать значение таких понятий как знание или незнание. С одной стороны, как справедливо заметил на примере европейского восприятия Индии в XVI – XVIII вв. Санджей Субрахманьям, существует сложная взаимосвязь между сбором информации и ее репрезентацией, между накоплением знаний и их систематизацией10. С другой стороны, невежество11 и знание, не могут быть противопоставлены друг другу в каком-то бескомпромиссном пути, потому что охватывают небольшие и определенные пространства социальной, политической и религиозной жизни. Каждый из этих феноменов, взятый по отдельности, не представляет собой аналитической модели, позволяющей понять развитие бюрократической системы или колониализма в целом12. Обычные люди, точно также как и чиновники, живут в мире разных культурных условностей, интересов, выбора предпочтительной стратегии поведения. Именно поэтому колониальные власти могли как осознанно, так и неосознанно игнорировать информацию о суфизме и практиках его описания, которые накопились в архивах. При этом наличие востоковедов также не было непременным условием, способным эффективно разрешить сомнения администрации по поводу личности Мансурова и особенностей его деятельности. Не все ученые связывали свою карьеру и будущее с колониальной политикой (идея цивилизационной миссии, русификация, репрессивные меры по отношению к татарским и среднеазиатским муллам и пр.). К тому же и бюрократическая система, развитие которой в значительной степени зависело от личных связей, лояльности, меркантильности, могла пренебрегать образованными переводчиками и востоковедами. Если все это так, тогда мы должны ответить на следующие вопросы: почему дело Мансурова, несмотря на существующие противоречия между характером использования знания и невежеством чиновников, оставалось в центре внимания имперских властей на протяжении длительного времени? Что представлял из себя внутренний мир, интересы и идеи тех институтов и людей, которые использовались в качестве экспертов?

  • 13 Paolo Sartori, “A Sound of Silence in the Archives: On Eighteenth-Century Russians Diplomacy and th (...)
  • 14 Как это делает А.В. Ремнев, например. См.: А.В. Ремнев, “Российская империя и ислам в казахской сте (...)
  • 15 Ann L. Stoler, Along the Archival Grain: Epistemic Anxieties and Colonial Common Sense, Princeton – (...)

3Так как в основе этой статьи лежит деятельность не только отдельных людей и институтов, но и подходы к отбору информации и восприятия действительности в широкой перспективе, ее методология не является однородной. Мы будем развивать идею эпистемологической относительности, потому что документы, хранящиеся в архивах, знания востоковедов или переводчиков могли игнорироваться со стороны имперских чиновников или использоваться выборочно и фрагментарно, адаптируясь к чьим-то представлениям о характере колониальной политики13. Дело Мансурова с этой точки зрения контрпродуктивно рассматривать в рамках последовательной политики по отношению к исламу и суфизму14. Такое представление ошибочно возникает у исследователей из-за того, что они идеализируют содержание колониального архива и в результате этого воспринимают отчеты чиновников и логику изложения материала в качестве силы, превращающей факты и выборочные интерпретации в квалифицированное знание15. Однако это не так. Документы содержат не только множество умолчаний, но и распадаются на фрагменты и конгломераты информации, которые мы не можем соединить и понять, если не изучаем внимательно контекст, биографии чиновников, востоковедов и мир идей, отношений и культуры, которая их сотворила. В связи с этим важное место занимают принципы герменевтики, позволяющие целостно оценить деятельность отдельно взятого человека в системе его ценностей и смыслов и таким образом выйти на уровень разграничения отвлеченно-теоретического мира, задающего некие исходные смыслы, и субъекта индивидуально мыслящего, укорененного в историческом и социокультурном контексте.

Знание vs. невежество: суфизм, востоковедение и колониальный контекст

  • 16 Д.Ю. Арапов и др., Северный Кавказ в составе Российской империи, М.: Новое литературное обозрение, (...)
  • 17 Подобного рода стереотипы формировали, в частности, такие произведения как комедия («Повесть о Мусь (...)
  • 18 См.: А.Е. Врангель, Воспоминания о Ф.М. Достоевском в Сибири. 1854–1856 гг., СПб.: Типография А.С.  (...)
  • 19 Бабков, Воспоминания о моей службе в Западной Сибири, с. 39.
  • 20 Известный востоковед, председатель Оренбургской пограничной комиссии в 1854-1862 гг. См. о нем подр (...)
  • 21 Семенов-Тян-Шанский, Путешествие в Тянь-Шань, с. 20-21; Бабков, Воспоминания о моей службе в Западн (...)
  • 22 См.: Philip Howell and David Lambert, “Sir John Pope Hennessy and Colonial Government: Humanitarian (...)

4Знакомство с материалами дела Мансурова – обширными и неоднозначными – может удивить нас тем, что чиновники не проводят буквальной связи между этой историей и событиями на Северном Кавказе (движения Гази-Мухаммеда (1828-1832) и имама Шамиля (1834-1859))16, не опираются на какую-либо этнографическую или востоковедческую литературу по суфизму, не пытаются найти что-то похожее в имперских архивах. Неужели политическая риторика, основанная в значительной степени на слухах, ориенталистских тропах о фанатизме, шарлатанстве и изуверстве дервишей, «лжесвятых» и «лжепророков»17 была достаточным основанием для организации подобных следствий? Конечно, разного рода предрассудки управленца, облаченного значительными властными полномочиями, могли инициировать крупное разбирательство, но поддерживать устойчивое внимание к нему на протяжении длительного времени, не опираясь на какие-то более существенные, чем слухи и подозрения, доказательства, было очень сложно. В этом отношении желание некоторых современников представить генерал-губернатора Западной Сибири Г.Х. Гасфорта сумбурным человеком, фантазии которого были далеки от актуальных имперских проблем18, следует рассматривать скорее через призму предвзятых отношений, чем объективной оценки. К моменту своего перевода в Омск в 1851 году Гасфорт имел солидный опыт военной службы: участвовал в Отечественной войне 1812 года, сыграл важную роль в вытеснении имама Шамиля из Кабарды в 1846 году, был одним из руководителей Венгерских походов 1848-1849 гг.19 Конечно, управление обширной территорией (простиравшейся от Тобольска на севере и до укрепления Верный (современный Алматы) на юге) не протекало без каких-то проблем. Меры, предпринимаемые правительством по осуществлению колониальной политики, могли представляться местными бюрократами в качестве неэффективных и ограниченных. Поэтому такие люди как Гасфорт (или В.В. Григорьев20), обладая обширными связями в Санкт-Петербурге и определенными личными амбициями, стремились активно развивать собственные проекты21. Такого рода обстоятельства были характерным явлением для разных колониальных империй, когда местная администрация задавала тон административно-политическим, культурным, экономическим и пр. изменениям в регионах22.

  • 23 Здесь мы не следуем буквально за идеей А. Моррисона об «официальном мышлении» («official mind»), пр (...)
  • 24 Так в русских источниках. В казахских агиографиях его наставниками являются другие люди: Куланбай и (...)
  • 25 Казахско-русские отношения в XVIII–XIX веках (1771–1867): Сборник документов и материалов, Алма-Ата (...)
  • 26 ГАОО (Государственный архив Оренбургской области), ф. 6, Канцелярия Оренбургского генерал-губернато (...)
  • 27 Поэтому нас не удивляет то обстоятельство, что Гасфорт требовал от своих подчиненных информировать (...)

5Инициативы, выдвигаемые снизу, требовали определенного одобрения со стороны правительства23 и, конечно, могли быть успешными благодаря стечению некоторых обстоятельств. Так, в 1821-1823 гг. известность получило дело о Марале ишане Курманове. Это был казах, который получил иджазу от бухарского ишана Кулмагмета Суфы24 и распространил свое влияние на ряд территорий Младшего и Среднего жузов. Следствие по делу Марала ишана Курманова велось не только в Омске, но и в Оренбурге. Имперская администрация, основывая свои подозрения на разных слухах, пыталась представить эту историю в качестве попытки организации антиколониального движения. Однако ограниченность ресурсов (небольшое количество русских военных укреплений в степи, незначительность осведомителей и переводчиков) и отвлеченность внимания на другие, представлявшиеся в то время более важными, вопросы, – подготовка новых проектов по административно-политическому управлению Казахской степью – привели к необходимости прекратить разбирательство25. Тем не менее, эта история получила определенное развитие. Несмотря на то, что Марал ишан Курманов скрылся на территории современного южного Казахстана, слухи о его «враждебных действиях» против империи продолжали распространяться вплоть до 1840-х гг.26 Некоторое удивление может вызвать тот факт, что дело Мансурова не было каким-то образом сопоставлено с историей Марала ишана Курманова. Можно, конечно, связывать такие просчеты с неосознанным невежеством чиновников, которые не стали внимательно изучать содержание архивов. Однако более логичным нам представляется другое объяснение. История Мансурова и непредсказуемые последствия, к которым она могла привести, серьезно обеспокоили местную администрацию. Для того чтобы привлечь внимание Санкт-Петербурга и задействовать разнообразные ресурсы, это дело было представлено в качестве беспрецедентного, имеющего экстраординарную значимость27.

  • 28 Morrison, The Russian Conquest of Central Asia, p. 114-216.
  • 29 Бабков, Воспоминания о моей службе в Западной Сибири, с. 15-16.
  • 30 Там же, с. 18.
  • 31 ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 3658, л. 2об, 7-8.
  • 32 James Pickett, Polymaths of Islam: Power Network of Knowledge in Central Asia, Ithaca – London, 202 (...)
  • 33 Наши соображения очень близки к идеям, высказанным Санджеем Субрахманьямом. См.: Sanjay Subrahmanya (...)
  • 34 Русификация, в контексте описываемых событий, рассматривается только в качестве идеи и намерения вл (...)
  • 35 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 435-441.

6Обращая внимание читателя на то, как имперские чиновники могли манипулировать информацией, мы в то же время не стремимся связать идею политизации суфизма с разработкой каких-то системных усилий по ограничению деятельности исламских институтов Казахской степи. Значение и ход дела Мансурова во многом были определены геополитическими проблемами и колониальным контекстом того времени. В 1840-1850-е гг. Российская империя активизирует усилия по продвижению вглубь Средней Азии и включает в свой состав ряд новых территорий. Одним из направлений этой политики был Заилийский край (с 1867 года входил в Семиреченскую область Российской империи)28. Несмотря на то, что часть казахских родов, кочевавших в Семиречье (историко-географический район, охватывающий юго-восточную часть современного Казахстана и северный Кыргызстан), приняла российское подданство еще в первой четверти XIX века, в этом регионе не было политической стабильности. С одной стороны, наблюдалось ярко выраженное противостояние между Российской империей и Кокандским ханством. С другой стороны, кочевавшие в этом районе казахи, могли использовать военные силы России и Коканда как ресурс для борьбы за власть в своих сообществах29. На фоне существующих противоречий большие опасения вызывала мобильность мусульман. Власти подозревали, что они могут спровоцировать какие-то антиколониальные протесты и даже объединить общество на основе исламских призывов. Отголоски восстания Кенесары Касымова (1837-1847 гг.), охватившего территорию всех трех казахских жузов, по-прежнему вызывали потенциальное беспокойство30. Однако репрессивные меры даже на фоне этих проблем не могли носить абсолютного характера. Политику по отношению к мусульманам было очень сложно сбалансировать, и она производила скорее эффект избирательных действий, связанных с разными сдержками и противовесами. Создавая представление о потенциальной опасности определенных религиозных групп (так называемых иностранных дервишей, ишанов, мулл и мугаллимов (учителей)31, чиновники вместе с этим должны были следовать государственным интересам и поддерживать развитие торговых отношений со среднеазиатскими странами. И это при том, что некоторые из купцов могли быть крупными мусульманскими учеными, миссионерами, членами суфийских орденов32. Неопределенность колониальной трансформации, открывавшая широкий круг возможностей для реализации разных стратегий и интересов33 проявлялась и в другом. Российская империя понимала, что лояльность и доверие со стороны казахской управленческой элиты могут быть важным ресурсом для проведения новых реформ в Степи и реализации политики русификации34. Поэтому власти часто игнорировали то обстоятельство, что среди казахских султанов и волостных правителей находятся в качестве писарей, учителей беглые татары, среднеазиатские муллы, ишаны и др. категории35, представлявшиеся в официальных отчетах потенциально опасными политическими элементами.

  • 36 Bayly, Empire and Information, p. 316-317.
  • 37 Самый известный проект, связанный с систематизацией материалов, имевших отношение к Средней Азии, э (...)
  • 38 П.С. Паллас, Путешествие по разным провинциям Российской империи, часть 1, СПб., 1773, с. 574-575.
  • 39 Дивана (дуана, дубана) – происходит от персидского девона и буквально означает «одержимый дэвами».
  • 40 Термин баксы и его производные встречаются в разных тюркских языках. В казахском языке он обычно оз (...)
  • 41 Из журнала, составленного поручиком Гавердовским, Ивановым и Богдановичем во время их поездки в Бух (...)
  • 42 И.Г. Андреев, Описание Средней Орды киргиз-кайсаков, Алматы: Ғылым, 1998, с. 71-72.
  • 43 Несмотря на разнообразие описаний имперского времени очень сложно говорить, что они создают какое-т (...)
  • 44 Вполне очевидно, что это связано не только с внутренними проблемами, но и с реакцией на внешние соб (...)
  • 45 Так, А.И. Левшин, чиновник Азиатского департамента Министерства иностранных (МИД) дел и ОПК, которы (...)

7Стремление сделать из дела Мансурова историю глобальной имперской значимости – угроза крупного антиколониального движения, масштабное проявление «мусульманского фанатизма» – не является свидетельством того, что чиновники обладали какой-то разборчивостью в восприятии суфизма. Как показывает Кристофер Бейли, стереотипы о том, что за каждым протестным движением стоит «святой человек» способный объединить общество были характерным явлением в колониальной истории. Такие представления были типичным проявлением информационной паники36. Массив разных сведений, накопившихся в архиве или даже опубликованных, не всегда был как-то систематизирован, концептуализирован и адаптирован к потребностям колониальной администрации37. Представления о религиозной жизни казахов являются ярким свидельством этого. Они были полны противоречий, фрагментарности, неясности. Уже в текстах второй половины XVIII – начала XIX вв. мы находим разнообразные данные о деятельности тех или иных групп, религиозная и социокультурная идентичность которых четко не была определена. В одних работах речь идет о том, что казахи являются последовательными мусульманами. Свидетельством этого является наличие собственных мулл. В то же время отмечается, что здесь много чародеев38, дивана39, баксы40, шаманов и др., деятельность которых (лечение больных, гадание, вызывание духов (аруахов)) связывается с суевериями и предрассудками, сохранившимися со времен язычества41. Наряду с такими описаниями присутствуют и другие. Когда казахский шаман носит тюрбан и белый полосатый халат, читает намаз42. Противоречивость и непоследовательность таких историй, создававших широкий набор ассоциаций, связанных в той или иной степени с исламом, шаманизмом и доисламскими пережитками, конечно, сильно запутывали колониальную администрацию43. В 1820-1830 гг., когда политическая риторика о враждебности и фанатизме дервишей приобретает значительный размах в Российской империи44, дивана, баксы, шаманы, конечно, не исчезают из служебных бумаг и этнографической литературы. Нет никаких сомнений в том, что они в зависимости от характера текущей конъюнктуры – невежества чиновников, борьбы за власть и ресурсы среди казахской религиозной и управленческой элиты, политизации суфизма – могли восприниматься в качестве дервишей и, таким образом, подвергаться преследованию со стороны колониальной администрации45.

  • 46 В 1807 году открывается кафедра персидского и арабского языков. В 1812 году начинается преподавание (...)
  • 47 См.: Государственный архив Республики Татарстан (ГА РТ), ф. 977, Казанский университет, оп. Ректор. (...)
  • 48 А.К. Казем-Бек, Мюридизм и Шамиль. Избранные произведения, Баку: ЭЛМ, 1985.
  • 49 В отличие, например, от работы П.А. Позднева (Дервишы в мусульманском мире, Оренбург: Типография Б. (...)
  • 50 Казем-Бек, Мюридизм и Шамиль, с. 19.
  • 51 Считалось, что мюридизм с помощью фанатизма и безудержной преданности ученика (мюрида) своему шейху (...)
  • 52 См.: Н.А. Халфин, Н.В. Ханыков – востоковед и дипломат, М.: Наука, 1977.
  • 53 См. о таких особенностях на примере Русского Туркестана: Alexander Morrison, “‘Applied Orientalism’ (...)

8Путаница и противоречия, которые возникали у имперских чиновников, могли бы быть прояснены благодаря развитию востоковедения. Однако, открытие восточного отделения в императорском Казанском университете в начале ХIХ века46, не решило комплекса существующих проблем вокруг ислама и суфизма. Это связано с тем, что не все востоковеды стремились занять разные должности в институтах колониального управления или сотрудничать с чиновниками47. Работы некоторых из них были написаны на таком научном языке, сложность и витиеватость которого затрудняла для канцелярии возможность извлечения какого-то определенного и важного с практической точки зрения смысла. Не стоит удивляться поэтому, что труд А.К. Казембека («Мюридизм и Шамиль»)48, не стал пособием по исламу и суфизму для чиновников колониальной администрации49. В своей работе востоковед использовал разные подходы для описания суфизма. С одной стороны, он следовал за опытом западных востоковедов, уподобляя суфизм христианскому монашеству и, вместе с этим, обращая внимание на разнообразие его религиозных практик и доктрин50. С другой стороны, хотя Казембек и внес определенный вклад в развитие представлений о мюрюдизме как политическом феномене, немного раньше и более последовательно это сделал другой востоковед Н.В. Ханыков51. Занимая различные административные должности в Оренбурге, на Кавказе, а также в Персии, где он управлял делами русского генерального консульства, этот человек поставил свои знания и опыт на службу империи и создал ряд влиятельных работ в области востоковедения, которые были востребованы чиновниками и другими представителями образованного общества52. Таким образом, несмотря на то, что дискурс о мюридизме в значительной степени был развит благодаря востоковедам, их знание не было каким-то надежным и постоянным ресурсом, на который могла бы опираться колониальная администрация53. Успех Ханыкова во многом был обусловлен тем, что он был интегрирован в военные и управленческие структуры империи. Многим востоковедам повезло меньше. В силу разных причин, включая и личную незаинтересованность, их труды были проигнорированы чиновниками. Некоторые ученые, волею судеб оказавшиеся в Омске и Оренбурге, не стали частью управленческого аппарата, потому что этот самый аппарат, как правило, формировался благодаря тем практикам бюрократизации (связи, лояльность, коррупция), которые ставили расчет и выгоду выше знания как ценности.

  • 54 Edward Said, Orientalism, New York: Vintage books, 1978, p. 144-158.

9Итак, представления о суфизме в Казахской степи не были как-то последовательно и логично выражены. Мусульманский мистицизм приобретал широкую ассоциативность – от политической угрозы до таинственной и чарующей экзотики. И это было связано не только с отсутствием интереса, опыта или системы знаний. Колониальные чиновники, преследуя определенные прагматические цели, могли манипулировать информацией – игнорировать ее, искажать. В этом отношении нет ничего удивительного в том, что в деле Мансурова не фигурируют какие-либо материалы по суфизму, сохранившиеся в архивах или опубликованные в газетах, журналах и академических изданиях. Таким людям как Гасфорт очень важно было обострить проблему политизации суфизма, но не для того чтобы изменить правительственый курс по отношению к исламу как таковому, а в качестве одной из мер, которая обеспечит империи более широкие возможности для колониальной экспансии. Определенную роль в реализации таких планов должны были сыграть востоковеды. Однако их деятельность очень сложно рассматривать через призму определенной схемы. Например, теории ориентализма Э. Саида, считающего, что научный аппарат выступает средством, с помощью которого утверждается западное колониальное господство54. В то время как одни востоковеды быстро продвигались по карьерной лестнице и способствовали развитию дискурса о мюридизме как политическом феномене, другие не были склонны к активному сотрудничеству с властями и стремились не связывать свои научные занятия с какой-либо актуальной политической повесткой. Вместе с этим, важно понимать, что особенности формирования бюрократической системы Российской империи не позволяли востоковедческому знанию быть востребованным на каком-то системном уровне. Большую роль здесь играли разные культурные условности, личные предпочтения, связи и др.

Требуется «чиновник опытный, знакомый с этим краем, языком и обычаями жителей»: В.К. Ивашкевич в Казахской степи

  • 55 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 125-139.
  • 56 Профессиональные качества таких осведомителей описал, в частности, чиновник Пограничного управления (...)
  • 57 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 75.
  • 58 Там же.

10Арест Мансурова в мае 1854 года активизировал новую волну информационной паники. Оказалось, что этот человек на протяжении нескольких лет (с 1849 года) ходил с торговыми караванами, направлявшимися из Ташкента и Бухары в Казахскую степь. В то же время он имел на руках разные документы (билеты, паспорта), которые позволяли ему передвигаться по территории Российской империи и за ее пределами без каких-то существенных проблем55. Такого рода обстоятельства обостряли череду существовавших политических подозрений и угроз. Однако расследование, которое инициировал Гасфорт, существенно не продвигалось. Связано, это было прежде всего с тем, что сам порядок следственных мероприятий с самого начала не носил какого-то системного характера. В основном из-за того, что задействованы были только чиновники внешних казахских окружных приказов. Обладая целым рядом других служебных обязанностей и к тому же представляя интересы своих единоплеменников, – казахов разных родов и родовых подразделений – эти люди часто ограничивались обычной перепиской между разными инстанциями, опорой на слухи и непроверенную информацию, поступавшую от тех или иных осведомителей в степи (кочевых казахов, толмачей, мулл и др.)56. В итоге колониальная администрация Западной Сибири (Областное Правление Сибирскими казахами, канцелярия генерал-губернатора Западной Сибири) не могла найти ответы на главные вопросы: В чем заключалась суть «нового учения» Мансурова? Какую угрозу оно представляло для империи? Кто еще, кроме влиятельных казахов и местных религиозных кругов, был замешан в этом деле? Кем, в действительности, был Мансуров? Для того чтобы распутать это дело, по словам военного губернатора области Сибирских казахов генерал-майора Г.К. фон Фридрихса, требовался «чиновник опытный, знакомый с этим краем, языком и обычаями жителей»57. И такая кандидатура вскоре нашлась. Фон Фридрихс сам предложил поручить следствие асессору областного правления Сибирских казахов Виктору Карловичу Ивашкевичу58. Почему выбор пал именно на этого чиновника? Можно ли говорить о том, что Ивашкевич представлял собой колониального эксперта, который обладал инициативой и полномочиями, позволявшими выходить за рамки формальных требований циркуляра и развивать собственные независимые аналитические суждения?

  • 59 «Черные братья» писали разные стихи и прокламации, призывавшие к независимости Польши и требовавшие (...)
  • 60 Рудницкий, Виткевич. Бунтарь. Солдат империи, с. 19; ЦГА РК, ф. 374, оп. 1, д. 2822, “Формулярные с (...)
  • 61 Рудницкий, Виткевич. Бунтарь. Солдат империи, с. 60-65.

11В.К. Ивашкевич происходил из семьи польских дворян. Обучался в крожской гимназии (Виленская губерния). За учреждение тайного общества, названного «Черные братья»59, Ивашкевич вместе с Я.В. Виткевичем, Т. Заном, А. Песляком и другими поляками был лишен дворянства и в 1824 г. определен рядовым без права выслуги в один из батальонов Отдельного Оренбургского корпуса60. Последующие события демонстрируют неожиданный поворот в судьбе юных борцов с самодержавием. Если многие из участников крожского заговора не выдержали испытание солдатчиной (закончили жизнь самоубийством, сошли с ума или спились), то Ивашкевич вместе со своим другом Виткевичем получают второй шанс. Виткевич осваивает ряд восточных языков (казахский, татарский, персидский, арабский). На его способности быстро обращает внимание колониальная администрация. Он становится любимцем самого В.А. Перовского, назначенного оренбургским военным губернатором в 1833 году. В итоге Виткевичу, государственному преступнику чудом избежавшему смертной казни, поручаются задания чрезвычайной важности. Одно из них – дипломатическая миссия в Афганистане в 1837-1838 гг. Цель этого деликатного поручения заключалась в необходимости добиться усиления влияния Российской империи в этом регионе и ослабить, тем самым, позиции Британской империи61.

  • 62 Янушкевич, Путешествие в Казахскую степь, с. 50-52, 175; Г.П. Матвиевская, И.К. Зубова, В.И. Даль в (...)
  • 63 ЦГА РК, ф. 374, оп. 1, д. 2822, л. 36-39.

12Взлет В.К. Ивашкевича не был таким стремительным. Он также, как и его друг, осваивает местные языки. В особенности казахский. Часто командируется в Степь для урегулирования различных межродовых противоречий62. В 1830 г. Ивашкевич производится в унтер-офицеры, а в 1835  г. становится прапорщиком. В 1842 г. назначен адъютантом к начальнику штаба Отдельного Сибирского корпуса генерал-майору А.А. Жемчужникову. 15 января 1844 года за отличную службу награжден орденом Святого Станислава 3-ей степени. 1 мая 1845 года определен чиновником особых поручений при пограничном начальнике сибирских казахов. С 25 сентября 1854 года получает должность асессора областного правления Сибирских казахов63.

  • 64 Янушкевич, Путешествие в Казахскую степь, с. 79-81, 194-195; ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 401.

13Занимая различные позиции (чиновник особых поручений, асессор) в администрации по управлению казахами сибирского ведомства, Ивашкевич выполняет важные поручения: производит перепись населения и имущества казахских родов, участвует в церемонии принятия российского подданства отдельными казахскими родами Старшего жуза, расследует исковые дела между ташкентцами, бухарцами и казахами и др.64 Щепетильность и внимание, которые Ивашкевич демонстрирует в ходе исполнения своих обязанностей, формируют о нем среди казахов представление как о добром и справедливом чиновнике. Вот характерный пассаж:

  • 65 Там же, с. 292.

После переписи населения к Ивашкевичу подошел восьмидесятилетний старик. Он сказал: «Я долго живу на свете, а первый раз вижу россиянина, как ты». Потом добавил, указывая на толмачей: «Толмачи и казаки – это одержимые дьяволом; чиновники сами дьяволы».65

  • 66 Примечательно, что казахи сибирского ведомства в отличие оренбургского все еще платили ясак. См.: Ч (...)
  • 67 Жыцьцё Адольфа Янушкевіча і яго Лісты з кіргіскіх стэпаў, I том. Пер. з пол. мовы, прадм. i камэнт. (...)

14Значение этих слов можно объяснить с разных точек зрения. С одной стороны, чиновники, производившие перепись населения и имущества, часто искажали данные, что в итоге приводило к непомерно высокому налогу66. С другой стороны, следует понимать, что этот текст был создан близким другом В.К. Ивашкевича другим ссыльным поляков Адольфом Янушкевичем, которого тяготила служба в имперской администрации. Всю свою жизнь он мечтал вернуться в свои родные края67. В этом отношении идеализация образа Ивашкевича представляла собой мерило для обличения колониальных порядков и критики имперской бюрократической системы в целом.

  • 68 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 118-119, 123.
  • 69 Там же, л. 80об. – 81.
  • 70 Там же, л. 125, 131об.
  • 71 Чиновничьи отчеты содержат достаточно скудную информацию о религиозных практиках, которые совершал (...)
  • 72 Там же, л. 145об.

15Получив предписание заняться делом Мансурова, Ивашкевич тут же отправился в Казахскую степь и начал следствие с опроса казахов, которые, по данным имперских чиновников, контактировали с человеком, выдававшим себя за ташкентского купца68. Изучив свидетельские показания, а также дела лиц, содержавшихся под арестом по подозрению в том, что они замешаны в «каких-то тайных и вредных сношения» с Мансуровым69, асессор пришел к неожиданным для колониальной администрации Западной Сибири выводам. Многих фигурантов этого дела – таких как бухарца Абдул-Мумина, ишана Майлыбая Малкарова и в особенности ахуна города Петропавловска Сираджэтдина Сейфуллина, которого власти признавали «неблагонадежным, изобличенным в разных противозаконных поступках», – Ивашкевич предложил освободить, так как вина их не доказана70. Подобного рода заявление вызвало возмущение со стороны Гасфорта. Дело Мансурова, связанное с совершением непонятных религиозных практик71 и необыкновенной популярностью ишана среди кочевников, интерпретировалось генерал-губернатором не иначе как проявление «религиозного фанатизма» и угроза активизации антиколониальных протестов в Казахской степи. Признание другой точки зрения, сводящейся к тому, что насаждаемая политическая риторика о суфизме только запутывает следствие, могло констатировать тот факт, что невежество чиновников значительно ослабляет колониальное управление. В итоге важную роль сыграла административная инерция. Используя свое служебное положение, Гасфорт наложил очень жесткую резолюцию на заключение Ивашкевича: … «я отношу это ходатайство к видимому лицеприятию и покровительству преступнику»72.

  • 73 Сартори, Шаблей, Эксперименты империи: Адат, шариат и производство знаний в Казахской степи, с. 124 (...)
  • 74 Ч.Ч. Валиханов, “О мусульманстве в степи”, Валиханов, Собрание сочинений в пяти томах, Т. 4, c. 74- (...)
  • 75 Ч.Ч. Валиханов, “Записка о судебной реформе”, Валиханов, Собрание сочинений в пяти томах, Т. 4, c.  (...)
  • 76 Валиханов, “Записка о судебной реформе”, c. 100.
  • 77 Материалы по истории политического строя Казахстана. Том 1, Алма-Ата: Изд. Академии наук КазССР, 19 (...)

16Разногласия между Гасфортом и его подчиненным асессором Ивашкевичем демонстрировали собой не только то, что система колониального управления окраинами не носила сбалансированного характера. Такого же рода истории или противостояния между чиновниками разных рангов мы обнаруживаем и в Оренбурге73. Интеллектуальный кругозор, знание местных особенностей, опыт многолетней службы, определенные служебные прерогативы и преимущества (например, статус чингизида, должность переводчика или чиновника особых поручений), амбиции и карьерные планы позволяли чиновникам адаптироваться к разным бюрократическим противоречиям и находить возможности для реализации собственных идей. Дело Мансурова с этой точки зрения могло иметь несколько иную, отличную от Гасфорта и Ивашкевича, интерпретацию в условиях новой конъюнктуры. Так, Ч.Ч. Валиханов, который не имел прямого отношения к следствию, тем не менее, использовал материалы из дела Мансурова, но не для того, чтобы связывать его с особенностями среднеазиатской колониальной политики. Его в основном беспокоили внутренние проблемы. В 1860-е гг. власти начинают разрабатывать проекты новых реформ в Казахской степи. Валиханов активно привлекался правительством в качестве эксперта по исламу и судебной системе казахов. Настаивая на необходимости сохранения суда биев, деятельность которого основана на «обычном праве», а не шариате, чиновник выступал за необходимость проведения радикальных преобразований в сфере ограничения мусульманских институтов в Казахской степи: исключение казахов из ведомства ОМДС и устранения влияния татарских мулл74. По мнению Валиханова, существующая система религиозного управления полностью дискредитировала себя, хотя бы потому, что «все указные муллы были с ним (Мансуровым. – П.С., П.Ш.) в переписке, многие представляли себя его мюридами».75 Такое положение дел, заключал этот влиятельный чингизид, не соответствует интересам правительства, потому что такие люди как Мансуров оказывают негативное влияние на казахов, насаждая «фанатизм» и «религиозное изуверство»76. Этот проект – амбициозный и радикальный по своей сути – был в своих основных чертах одобрен Санкт-Петербургом и лег в основу Временного Положения об управлении в Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областях (1868 г.)77.

  • 78 Кроме дела Мансурова Ивашкевич привлекался в качестве эксперта и по другим делам, связанным с ислам (...)
  • 79 Янушкевич, Путешествие в Казахскую степь, с. 216-218.

17Ивашкевич, конечно, не обладал влиянием Валиханова. Его взгляд на положение ислама в Казахской степи был более взвешенным и умеренным. Не вызывала у Ивашкевича сомнения и целесообразность сохранения института указных мулл, а, следовательно, и той системы регулирования ислама, которая сложилась в конце XVIII - первой половине XIX вв.78 Именно поэтому он практически полностью проигнорировал какую-либо оценку суфизма не только с политической, но и с доктринальной точки зрения. За годы своей многолетней службы этот чиновник часто сталкивался в степи с разными ишанами, пирами, ходжами, но они не вызывали у него какого-то чрезмерного любопытства. Конечно, деятельность этих религиозных фигур не рассматривалась в позитивном ключе, а приобретала характер типичной ориенталистикой зарисовки, свойственной западному наблюдателю: шарлатаны, обманывающие народ, маргинальные элементы, которые снискали высокий авторитет благодаря разным трюкам и чудесам79.

18Разногласия между представителями колониальной администрации и противоречивые взгляды на порядок управления исламом, не оказали серьезного влияния на ход дальнейшего следствия. Генерал-губернатор Западной Сибири и другие высокопоставленные чиновники понимали, что опыт Ивашкевича может быть использован не только для прояснения некоторых деталей об исламе и казахской культуре. Разборчивость в перипетиях бюрократической рутины играла не менее значимую роль. Дальнейшие события показали, что дело Мансурова имело отношение к более широкому спектру имперских проблем, а не только к тем, которые попыталась сформулировать региональная администрация Западной Сибири – распространение «нового учения» среди казахов и угроза антиколониального движения. Одна из таких проблем, которая имела глобальную политическую значимость, – это мобильность мусульман и многообразие способов, с помощью которых такие люди как Мансуров преодолевали различные институциональные ограничения, реализовывали собственные интересы и осуществляли связь со своими единоверцами по всему миру. Масштаб следственных мероприятий, учитывая эти особенности, приобретал совершенно иной размах – требовал вовлеченности новых ресурсов и эффективного взаимодействия между разными региональными и правительственными инстанциями (губернаторами, полицией, МВД, МИД, Военным министерством, ОМДС и др. институтами).

  • 80 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 136-138.
  • 81 Как показывают недавние исследования, это право, основанное на том, что мусульмане могли надеяться (...)
  • 82 А. Кейн, Российский хадж. Империя и паломничество в Мекку. Перевод с английского Р. Ибатуллина, М.: (...)
  • 83 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 137.
  • 84 Там же, л. 437-438.
  • 85 Там же, л. 70-71.
  • 86 Статус Мансурова в качестве ишана и его влияние на казахов не являются изобретением имперских чинов (...)

19Продолжая распутывать паутину, образовавшуюся вокруг этого сложного дела, Ивашкевичу удалось идентифицировать личность Мансурова и прояснить вопрос о его легальности в мусульманских обществах. В ходе обыска у ишана были изъяты разные бумаги, которые давали ему право передвигаться по территории Российской империи и за ее пределами. Примечательно при этом то обстоятельство, что в этих документах он именовал себя то бухарцем, то ташкентцем, то казахом, то кокандцем или же казанским татарином. Так, отправляясь в хадж в Мекку и Медину в 1853 году, Мансуров имел на руках специальный паспорт (выдававшийся паломникам), который давал ему право свободно передвигаться по территории Российской империи. В этом документе было отмечено, что его владелец был кокандским подданным. Однако из Одессы Мансуров следовал в Османскую империю уже по другому документу – билету, показывающему, что он казанский татарин. Особой интерес представляет здесь и другое обстоятельство – направляясь в Мекку через Аравию, человек, скрывавший свою настоящее имя и происхождение, был ограблен арабами (то есть бедуинами-кочевниками). Сложившиеся обстоятельства вынудили Мансурова обратиться за помощью не к бухарскому эмиру или к турецким властям, а в МИД80. Подобное обращение могло быть вполне естественным, если бы он был российским подданным – подданные Российской империи обладали на османской территории экстерриториальными правами81 и дипломатической защитой82. Тем не менее, в этом документе он именовал себя подданным Кокандского ханства83. Так кем же в действительности был Мансуров, и почему он с такой легкостью манипулировал людьми и институтами? Ивашкевичу удалось выяснить, что человек, объявивший себя после ареста ташкентским купцом, был казанским татарином Минликулом Ермухаметевым. По свидетельству его собственного брата Рахимкула Ермухаметева, он оставил родные края в 1844 году, имея на руках полугодовой паспорт84. Затем отправился в Бухару, где стал последователем влиятельного суфийского деятеля Мухаммада Халифы Хусейна85. На Родину этот человек больше не возвращался и попал, таким образом, в категорию беглых татар. В этом плане чрезвычайно примечательно то обстоятельство, что для российской администрации этот уроженец Казанской губернии был Мухаммадом Шарифом Мансуровым. Среди татар и казахов он был больше известен под именем ишана Минликула86.

  • 87 Кейн, Российский хадж. Империя и паломничество в Мекку, с. 15-16, 93, 99.
  • 88 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 135. Как показывают исследователи, в первой половине XIX века торгов (...)
  • 89 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 55-56.

20На протяжение нескольких лет Мансурову удавалось скрывать свое настоящее имя и свободно передвигаться по территории Российской империи. Нет сомнений, что он прекрасно ориентировался в особенностях имперского управления и колониальной системе знаний в целом. Манипулировал слабостями бюрократической системы и умело маневрировал между чиновниками разных ведомств. Этот случай, конечно, не был экстраординарным. Российское законодательство и система контроля над мусульманами в середине XIX в. оставляли множество лазеек и нюансов, подрывавших гегемонию колониального управления. Особенно это касалось проблемы хаджа. Многие паломники покидали пределы Российской империи даже не имея паспортов. Другие покупали фальшивые паспорта или давали взятки чиновникам. По мнению Айлин Кейн, подобного рода просчеты были связаны с тем, что государство стремилось покровительствовать хаджу и использовать его в качестве механизма имперской интеграции и экспансии87. Однако во всем этом, на наш взгляд, существует и другое важное обстоятельство: такие люди как Мансуров, используя несовершенство имперского законодательства и колониального управления в целом, упрочивали собственное влияние среди мусульман и к тому же извлекали значимые материальные ресурсы от своей разнообразной деятельности. Так, в одних случаях ишан предъявлял на таможне документы купца второй гильдии, что давало ему право на торговлю во внутренних губерниях империи, в других, называл себя бухарцем или ташкентцем, реализуя товары только в пределах Казахской степи88. Другим значимым властным инструментом было стремление породниться с казахской родоплеменной верхушкой, видные представители которой занимали различные должности в системе колониального управления. В ходе следствия выяснилось, что в 1849 году Мансуров увез из Акмолинского округа в Ташкент двух жен – дочерей почетных казахов, угнал большое количество скота (как результат его миссионерской деятельности) и взял с собой около десяти казахов – последователей своего учения89.

  • 90 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 282.
  • 91 Письма Валиханова к Гутковскому сообщают, что между этим влиятельным чингизидом и Ивашкевичем были (...)
  • 92 О его категорических суждениях по отношению к исламу и лицам, подозреваемым в контактах с Мансуровы (...)

21Следственные материалы, представленные Ивашкевичем, практически полностью проигнорировали актуальную для этого времени проблему политических угроз, связанных с влиянием исламских религиозных деятелей на казахов и совершением непонятных религиозных практик, распространяемых в Степи. Асессор наоборот пытался привлечь внимание властей к другим более существенным на его взгляд вопросам – несовершенство имперского законодательства и региональной системы управления в целом. Однако власти не прислушались к этому мнению. В мае 1855 года вместо лояльного Г.К. фон Фридрихса исполняющим обязанности военного губернатора Области Сибирских казахов становится подполковник К.К. Гутковский90 – близкий друг Валиханова91, в целом разделявший его взгляды на имперскую политику по отношению к исламу в Казахской степи92. Следствие по делу Мансурова продолжилось уже без участия Ивашкевича.

22Случай Ивашкевича, на наш взгляд, наглядно демонстрирует, что политика империи по отношению к исламу в Казахской степи не была последовательной. С одной стороны, существовало мнение по ограничению сферы деятельности исламских институтов, татарских мулл и среднеазиатских ишанов в Казахской степи. Проводниками этой идеи были Гасфорт, Гутковский и в более радикальной форме их подчиненный – Валиханов. Однако каждый из них представлял эту проблему по-своему. Для Гасфорта она имела стратегическое значение, связанное с активизацией имперского продвижения вглубь Средней Азии. Для Валиханова и Гутковского среднеазиатский фактор скорее был фоном для решения внутренних проблем. Именно поэтому чингизид более последовательно, чем Гасфорт, развивал идею негативного влияния татарских мулл на казахов. С другой стороны, колониальные знания об исламе и суфизме не носило целостного характера. Именно поэтому следствие с самого начала развивалось по стихийному сценарию. Не имея возможности и времени, чтобы тщательно проверить разный набор информации, Гасфорт и другие высокопоставленные чиновники, основывали свои выводы и репрессивные действия на совокупности слухов, подозрений, показаний и донесений колониальных посредников, которые использовали местные обстоятельства для продвижения собственных интересов – карьерный рост, борьба за власть и ресурсы среди казахских кочевых обществ и пр. Так как к делу было приковано внимание самого царя и его ход контролировало МВД, необходимо было проанализировать разные данные и на основе этого выстроить убедительную и логичную систему доказательств свидетельствующую, что Мансуров и его «учение» представляют собой проблему экстраординарной значимости. Однако Ивашкевич, также как и Валиханов, имел собственные представления об этом деле. Эти представления формировались благодаря многолетнему служебному опыту и умению адаптировать свои идеи к условиям разной политической конъюнктуры. С этой точки зрения он стремился дать понять своему руководству, что дело Мансурова невозможно распутать с помощью административной инерции, противоречивой инфомации и игнорирования разных контекстов, которые окружают эту личность. Предложенные выводы, конечно, озадачили следствие, но не способствовали его скорейшему завершению. Новый этап разбирательства предполагал расширить круг колониальных экспертов и задействовать прежде всего людей хорошо знакомых с мусульманской книжной культурой и рукописной традицией.

Трудности перевода и/или разная агентность93

  • 93 Агентность обобщенно можно определить, как способность выступать в качестве самостоятельного агента (...)
  • 94 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 505; ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 651.

23Осмотр личных вещей Мансурова привел к обнаружению значительного объема рукописей, писем и книг на разных восточных языках94. Для того чтобы разобраться с содержанием этих материалов и определить их отношение к тем подозрениям, которые складывались у чиновников региональной администрации и в Санкт-Петербурге – подозрение в распространении «нового магометанского учения», «религиозный фанатизм», опасения по поводу антиколониальных выступлений мусульман – требовалось задействовать широкий круг специалистов и знатоков мусульманской книжной традиции. К ним относились переводчики, востоковеды, мусульманские ученые (ʻалим) и члены ОМДС.

  • 95 Был последователем халифы Хусейна, в ханаке которого прошел полный курс обучения эзотерическим наук (...)
  • 96 Если для империи суфийские связи Сейфуллина оставались загадкой, то в мусульманских источниках они (...)
  • 97 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 131, 518-519.
  • 98 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 432. Правда, такой отказ не выглядел безусловным. Габбасов, возмо (...)

24В качестве эксперта сначала был привлечен татарский переводчик Главного управления Западной Сибири Гасамэтдин Габбасов-Шахмаев. Ему удалось установить, что среди бумаг Мансурова содержится обширная переписка, которую тот вел с такими религиозными деятелями как муфтий ОМДС Габдулвахид Сулейманов, имам первой мечети Семипалатинска Ахмад Ишан б. Мухаммад95, ахун города Петропавловска Сираджэтдин Сейфуллин96, имам города Кокчетава Мифтахэтдин Хабибуллин и др.97 Однако значительная часть этих писем была не на татарском языке, который наряду с русским был основным языком делопроизводства в Казахской степи, а на арабском, персидском и чагатайском языках. Габбасов вынужден был признать свою некомпетентность в этих областях знания98. В итоге складывалась фрагментарная и разрозненная картина происходящего: на основе перевода отдельных татарских фраз, содержащихся в письмах, татарский переводчик, с одной стороны, установил адресатов, а с другой, не смог разобраться с наиболее важной задачей – прояснить особенности «учения» Мансурова и выяснить, представляет ли оно какую-либо угрозу для империи?

  • 99 Казахские депутации к российскому императорскому двору 1801-1873 гг., Сборник документов, сост. Б.Т (...)
  • 100 См. о таких выводах у председателя Оренбургской пограничной комиссии (ОПК), известного востоковеда (...)
  • 101 Один из характерных примеров – это деятельность Ш. Ибрагимова. Занимая должность переводчика при Ту (...)

25Несмотря на то, что дефицит хорошо подготовленных кадров был объективным явлением, мы не должны недооценивать значение таких личностей как Габбасов. Их деятельность не ограничивалась только подготовкой перевода и служебными разъездами по Казахской степи. Заслужив доверие властей, татарский переводчик мог быть связующим звеном между интересами разных уровней колониального управления, Санкт-Петербургом и казахскими чингизидами. Так, в 1834 году Габбасов сопровождал в Санкт-Петербург казахскую депутацию во главе со старшим султаном Акмолинского округа Конырходжой Худаймендиным99. В деле Мансурова его роль также была важна. Габбасов был посредником в контактах между институтами имперского управления и Мансуровым. Находясь под следствием, арестант писал свои письма на татарском языке не только к Гасфорту и другим региональным чиновникам, но и в Санкт-Петербург. Поэтому недоверие к мусульманским переводчикам, набирающее силу в середине XIX в., нельзя назвать массовым явлением. Скорее это было связано с исламофобией отдельных чиновников и стремлением списать свои ошибки и просчеты на деятельность подчиненных100. Как мы видим, такие люди как Габбасов были прочно интегрированы в административно-политическую систему империи. Некоторые переводчики рассматривали свою деятельность в качестве стартовой площадки для дальнейшего карьерного роста101. Особую роль такие расчеты играли на имперской периферии, потому что именно здесь – в стремительном потоке политических решений, идей и ресурсов – перекраивались не только границы, но и обретались надежды и шансы на быстрое служебное и социальное продвижение.

  • 102 Сейфуллин был преподавателем татарского языка. Нам не удалось обнаружить сведений о степени его под (...)
  • 103 Биобиблиографический словарь отечественных тюркологов. Дооктябрьский период, под редакцией А.Н. Кон (...)

26Не разобравшись с содержанием бумаг, изъятых у Мансурова, своими силами, областное правление сибирских казахов обратилось за помощью к преподавателям Сибирского казачьего корпуса – Т. Сейфуллину102 и Н.Ф. Костылецкому. Они были выпускниками восточного отделения Казанского императорского университета. Фигура Костылецкого, очевидно, могла играть в этом деле более значимую роль. Он в совершенстве владел арабским, персидским и татарским языками. После окончания университетского курса Костылецкого ожидала блестящая карьера – руководство Казанского университета намеревалось хлопотать о предоставлении своему бывшему студенту места драгомана в Константинополе (Стамбуле). Однако судьба сложилась иначе. Генерал-губернатор Западной Сибири П.М. Капцевич (1772-1840) потребовал, чтобы Костылецкий вернулся в Омск, то есть в край откуда он был родом. Ему было суждено стать преподавателем словесности в Сибирском казачьем корпусе. Находясь в этом регионе, Костылецкий проявил живой интерес к языку и культуре казахов. Собирал этнографические и фольклорные материалы. В письмах к востоковеду И.Н. Березину Костылецкий переложил на русский язык (фактически сделал краткий пересказ) древний вариант казахского эпоса «Козы Корпеш и Баян Сулу» и сказку «Идеге»103.

  • 104 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 665.
  • 105 Березин, Костылецкий, с. 6. Эта поэма была написана турецким поэтом XV в. Мехмедом Челеби. Она посв (...)
  • 106 Knight, Grigor´ev in Orenburg, p. 81.

27Усилия Костылецкого и Сейфуллина в ходе работы над переводом рукописей, принадлежавших Мансурову, привели к установлению некоторых новых деталей. Выяснилось, что кроме переписки там имеются отрывки из разных священных книг, назидательных текстов, стихов. Однако подробный или даже приблизительный перевод их на русский язык не был сделан. По словам Костылецкого и Сейфуллина, это бы потребовало дополнительных занятий по арабскому и персидскому языкам и неопределённого времени104. Таким образом, даже привлечение специалистов более высокого уровня – востоковедов – не позволило разобраться с ключевыми дилеммами этого сложного дела. «Истина» по-прежнему носила фрагментарный характер и представляла собой скорее набор подозрений, противоречивых утверждений и выводов, которые могли трактоваться по-разному в зависимости от контекста и особенностей текущей конъюнктуры. Неужели Костылецкий, призванный разрешить сомнения колониальной администрации и возможно даже поставить точку в этом деле, не обладал достаточным уровнем профессиональной подготовки? Факты из его биографии говорят скорее об обратном. Костылецкий, учителями которого были А. Казембек др. известные востоковеды, несомненно получил хороший багаж знаний о Востоке, в том числе о суфизме. Стремление назначить вчерашнего студента драгоманом в Константинополе, очевидно, не было каким-то авантюрным решением. Этот город был перевалочным пунктом для паломников, купцов, суфиев и иных деятелей из разных восточных стран, а Костылецкий зарекомендовал себя в качестве блестящего знатока восточных языков. К тому же он выполнил перевод мусульманского религиозного сочинения «Мухаммадийя» и издал его с примечаниями в Казани105. Значит дело не в отсутствие достаточного знания как такового. Талант Костылецкого был просто проигнорирован колониальной администрацией, которая часто списывала свои просчеты на недостаточность компетентных кадров. Цинизм подобного рода заявлений был обычной историей для разных бюрократических ведомств. В случае Мансурова деятельность Костылецкого не могла носить какого-то безусловного характера. Занимаясь изучением казахского эпоса, востоковед не был глубоко интегрирован в ту систему связей и отношений, которая формировала политическую повестку и соответствующий язык, политизировавший суфизм и все, что его окружало. Имея представление о происходящем на основе только тех фрагментарных источников, которые ему предоставила администрация, Костылецкий, конечно, не мог как-то последовательно и логично выстроить свою позицию. Поэтому принял решение уклониться от дальнейшего разбирательства. Делая такие выводы, мы не стремимся следовать за утверждением Натаниеля Найта, согласно которому академическая щепетильность и симпатии к казахскому обществу могли бы лишить позицию Костылецкого (если проводить аналогии между ним и В.В. Григорьевым) явного ориенталистского характера, а цивилизационную миссию России делали менее насильственной по сути106. Просто востоковед не мог представить, какое влияние его мнение может оказать на текущую конъюнктуру – будет проигнорировано или использовано в каком-то ином отличном от его собственного понимая смысле.

  • 107 Азаматов, Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII – XIX вв., с. 24-27.
  • 108 Ислам в Российской империи, с. 117.
  • 109 М. Кемпер, Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане: Исламский дискурс под русским господством, (...)

28Учитывая то, что дело с переводом бумаг Мансурова не продвинулось далеко, власти решили прибегнуть к помощи ОМДС. Это учреждение, образованное в 1788 году по указу Екатерины II, должно было регламентировать ислам на территории центральной России, Волго-Уральского региона, Казахской степи, Сибири и Дальнего Востока107. В штат ОМДС входил муфтий, назначенный российскими властями, три заседателя-кадия (мусульманский судья), которые избирались из числа татар Казанской губернии, а также один переводчик, несколько делопроизводителей и канцелярских служащих108. К обязанностям муфтиата относилось: испытание (экзамен) мусульман на звание имама, ахуна, разбор исков, открытие мечетей, надзор за ведением метрических книг, выпуск фетв (легальных мнений). Кроме этого, имперские власти нередко обращались в ОМДС с просьбой разъяснить им малопонятные положения шариата. Иногда содействие требовалось и в урегулировании других более важных с политической точки зрения вопросов: переговоры с казахской правящей элитой, противодействие распространению опасных, с точки зрения имперских чиновников, религиозных нововведений и течений и др.109

  • 110 В качестве аргумента Р. Круз приводит пример, когда ОМДС (при муфтии Г. Сулейманове) выступило прот (...)
  • 111 Crews, For prophet and Tsar, p. 128-142.
  • 112 Джеймс Мейер считает, что государство и мусульмане взаимодействовали друг с другом посредством исла (...)

29Направив бумаги Мансурова в ОМДС, колониальные чиновники, очевидно, надеялись не только на помощь в переводе, но и в целом на экспертную оценку, предоставленных материалов. По мнению Роберта Круза, муфтиат в Уфе был не просто ведомством, которое осуществляло надзор за различными делами мусульман. ОМДС выполняло важнейшую государственную функцию – борьба с различными «ложными учениями» и нововведениями в религиозной и правовой жизни мусульман110. Такая деятельность позволяла поддерживать стабильность и социальный порядок в государстве111. Означает ли сказанное, что государство и ОМДС легко находили пути для взаимопонимания и диалога112, тем самым, вырабатывая какую-то однозначную и последовательную позицию, включая вопросы, связанные с суфизмом? Или ситуация носила куда более сложный характер, и положения работ Круза, Мейера требуют серьезного пересмотра? Возможно, что именно дело Мансурова позволит нам прояснить некоторые детали этой проблемы.

  • 113 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 282.
  • 114 Там же, л. 282.
  • 115 Уничтожение или исчезновение такой важной улики, конечно, отводило тень подозрения от муфтия. Тем н (...)
  • 116 Такие истории случались. Так, в 1862 году В.В. Григорьев, оставляя пост председателя ОПК, изъял из (...)

30Получив материалы на арабском, персидском, чагатайском и татарском языках, принадлежавшие Мансурову, ОМДС не уклонилось от их перевода и рассмотрения. Было установлено, что среди бумаг есть такие, смысл которых сводится к тому, чтобы собрать людей в одном месте и, прочитывая стихи, «сбивать с рассудка и подвергнуть пустым мыслям»113. К такого рода текстам были приложены печати от разных лиц. Эти печати, по мнению членов ОМДС, свидетельствовали о том, что данные люди принимают «учение» Мансурова. Парадоксальным лишь оказалось то обстоятельство, что там была и печать самого оренбургского муфтия Габдулвахида Сулейманова. Все это в итоге могло привести к непредсказуемым последствиям – сложно было предугадать, как на это отреагирует колониальная администрация. Поэтому ОМДС не стало медлить с ответом и поспешило уведомить исполняющего обязанности военного губернатора области сибирских казахов К.К. Гутковского в том, что печать и почерк муфтия фальшивые. Подделкой объявлялось также и письмо, адресованное Мансуровым Г. Сулейманову114. К сожалению, оригинал письма или его копию не удалось обнаружить среди следственных материалов. Не исключено, что корреспонденция была уничтожена людьми из окружения муфтия115. При этом нельзя исключать и другого объяснения – бумаги могли быть изъяты из делопроизводства кем-то из предусмотрительных чиновников116.

  • 117 ал-Маʻази, aл-Катра мин бихар ал-хакаʾик фи тарджума ахвали машаʾих ат-тaраʾик, б. 27, 29, 41, 47; (...)

31Выводы муфтиата, которые, очевидно, еще больше подвели тень подозрения под «учение», распространяемое Мансуровым, конечно, не являются свидетельством того, что это учреждение разделяло взгляды имперских чиновников на суфизм. Здесь мы имеем дело скорее с прагматической гибкостью и умением брать на вооружение ту часть системы колониальных знаний (бюрократический язык, понятийно-категориальный аппарат и пр.), которая необходима для защиты собственных интересов. Многие мусульмане, включая муфтиев и кадиев ОМДС, были последователями крупных суфийских шейхов, обучались в Бухаре, Самарканде, Кабуле и др. местах117. Такая связь в ряде случаев носила не только духовный характер – традиции передачи религиозного знания, особенности культовых практик, паломничество к местам захоронения особо почитаемых святых и пр. Суфийские шейхи могли оказывать прямое влияние на деятельность ОМДС. Например, лоббировать интересы определенных групп и лиц, стремившихся занять ключевые позиции в этом учреждении. Так, в 1849 году имам шестой мечети города Казани Мухаммадвафа б. Фазыл б. Сайфулла был избран кадием ОМДС. Несколько месяцев спустя его сместили.

  • 118 Риза ад-Дин б. Фахр ад-Дин, Асар, Т. 2, с. 195.
  • 119 Один из примеров – это конфликт между первым муфтием Мухаммеджаном Хусаиновым и накшбандийским шейх (...)

32Однако благодаря усилиям шейхов Шарафэтдина б. Зайнэтдина и Нигматуллы б. Биктемира ал-Эстерли Мухаммадвафа б. Фазыл б. Сайфулла вновь был избран кадием118. Таким образом, суфийские деятели и ОМДС взаимодействовали друг с другом с помощью таких механизмов и моделей, которые не всегда были понятны государству. Сложность самого суфизма мы также не должны исключать. Он не представлял собой какого-то однообразного религиозного течения, а состоял из множества разных конкурирующих групп, защищавших собственные доктринальные положения. Некоторые ишаны выступали против указных мулл и сотрудничества с муфтиатом119.

  • 120 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 282.

33Заключение, сделанное ОМДС, несмотря на очевидную имперскую лояльность, все же носило фрагментарный характер. ОМДС после некоторых колебаний сообщало колониальным чиновникам, что не может справиться с переводом всех бумаг, так как имеет всего одного переводчика, а объем делопроизводства очень большой120. В этом ответе угадывалось стремление найти такие неопровержимые аргументы, которые помогут учреждению избежать дальнейшего участия в экспертной деятельности. ОМДС в отличие от Гасфорта и несколько позднее Валиханова не стремилось придать делу Мансурова какой-то глобальной политической значимости. В противном случае оно вполне могло поручить кому-то из мусульманских духовных лиц сделать перевод и экспертное заключение. Эта возможность не была использована, и бумаги (или по крайней мере их часть) вернулись к чиновникам колониального управления. Обстоятельства двусмысленности и неопределенности негативно сказывались на дальнейшем ходе следственного процесса. Это позволило ОМДС нейтрализовать подозрения о его связях с Мансуровым и облегчить участь тех указных мулл, на которых распространялись подозрения в причастности к «учению» ишана.

  • 121 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 335.
  • 122 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 737об.
  • 123 Там же.
  • 124 Это был крупный поэт-суфий, родившийся в кишлаке Минглар в 90 км. от Самарканда. Его сочинения (в о (...)
  • 125 О популярности его суфийских работ см.: Alexandre Papas, Thus Spake the Dervish: Sufism, Language, (...)
  • 126 Анке фон Кюгельген, «Расцвет Накшбандийа-Муджаддидийа в Средней Трансоксании с XVIII – до начала XI (...)

34Так как деятельность ОМДС не развеяла сомнений колониальной администрации, оставался, пожалуй, последний шанс разобраться с этим делом – изучить книжную коллекцию Мансурова. Переводчик семипалатинской городской полиции Желнин составил опись для двадцати двух книг121, а экспертизу сделал старший военный ахун тархан Абдумов. Он сообщил, что эти работы «признаны вполне позволительными»122. Для того чтобы компенсировать затраты, понесенные следствием, власти приняли решение продать книги на аукционе в Кокчетаве123. Такой поворот событий оставил за рамками рассмотрения другие важные детали: интеллектуальный кругозор самого Мансурова и назначение его книжной коллекции, которая по своему жанру и тематике была достаточно разнообразной. С одной стороны, это Кораны, хадисы и работы по мусульманскому праву. С другой стороны, сочинения Суфи Аллаяра (1616-1713)124 – популярного среднеазиатского мистика. Труды классика персо- и тюркоязычной литературы Мир Алишера Навои (1441-1501).125 И что наиболее важно – это работы Ахмада ал-Фарука Сирхинди (1564-1624) – крупного мусульманского ученого, основателя нового направления в накшбандийском тарикате – Муджаддидийа. В Муджаддидийе отсутствовала централизованная иерархия и отдельным шейхам предоставлялась большая свобода действия, включая нововведения в мистической практике126. Эти важные детали, конечно, ускользнули не только от внимания российской колониальной администрации, которая, как показывает нам дело Мансурова, не стремилась разобраться с особенностями доктрин и религиозных практик разных суфийских групп. Одновременно с этим в расчет не были приняты и другие обстоятельства. Состав книжной коллекции Мансурова позволяет говорить, что этот человек был не только купцом и ишаном, но и крупным мусульманским интеллектуалом. При этом не исключено, что его книги имели разное назначение. Например, использовались в миссионерских целях – распространение идей суфизма среди кочевых казахов.

  • 127 РГИА, ф. 821, оп. 8, д. 602, л. 6об.

35Усилия, предпринятые по переводу и экспертизе рукописного и книжного собраний, изъятых у Мансурова, как видим, не привели к серьезному повороту в этом деле. Главная причина такого положения вещей заключалась не в отсутствие компетентности и низком профессионализме, привлеченных для экспертизы людей и институтов. Проблема была в другом. В то время как колониальная администрация (в лице Гасфорта, Гутковского) рассчитывала на то, что перевод бумаг Мансурова подтвердит наличие политических угроз, которые скрывает в себе суфизм, эксперты в значительной степени оказались в зависимости от собственных интересов и дискурсов. Эти дискурсы не были направлены на то, чтобы ослабить имперское управление. Просто Габбасов, Костылецкий, члены ОМДС имели собственное представление об институциональном пространстве и степени своей моральной ответственности и свободы в его рамках. Если Габбасов рассматривал свои отношения с чиновниками как важный фактор доверия и карьерного роста, то Костылецкий не добился какого-либо значимого для себя места в администрации и поэтому не мог надеяться на справедливое к нему отношение со стороны бюрократического аппарата. В этом плане он хорошо понимал, что история Мансурова не может изменить его судьбу и удручающее социальное положение. Совсем иное дело – это роль ОМДС. Она представляется нам более противоречивой и неоднозначной. В отличие от востоковедов и переводчиков, которые так или иначе готовились с расчетом на то, что они станут значимым ресурсов для реализации государственной политики (здесь мы больше говорим о намерении, чем реальном положении дел), место муфтиата в имперском контексте не было четко определено. Привлекая это учреждение для экспертизы материалов по делу Мансурова, власти, вместе с этим, боролись с ограничением его влияния на казахов, выражали недоверие по поводу деятельности отдельных муфтиев127. Имея представление о происходящем, ОМДС, конечно, не хотело обострять существовавшую политическую напряженность вокруг ислама и суфизма. В итоге деятельность всех этих экспертов привела к тому, что в деле Мансурова так и не смогли найти какой-то центральной объективной нити, за которую можно было бы зацепиться.

  • 128 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 1588. “По обвинению Мухаммада Мансурова в распространении религии – ислам (...)

36Что же случилось с Мансуровым? Следствие, длившееся почти восемь лет и вовлекшее в свой оборот значительный объем материальных и интеллектуальных ресурсов, так и не пришло к каким-то определенным результатам. Все лица, причастные тем или иным образом к делу Мансурова, были выпущены на свободу. Власти не смогли сформулировать какого-то ясного и убедительного заключения. В итоге дело, в отношении которого, очевидно, питались самые разнообразные иллюзии и амбиции – от предотвращения крупного антиколониального движения до ужесточения контроля за мобильностью мусульман и ограничение привилегий бухарских купцов – было решено отправить в архив. Главный фигурант разбирательства, вместе с этим, не избежал наказания. Правда, его «преступление» уже не было облачено в тона привычной риторики об угрозе «нового учения» и «исламского фанатизма». Подчеркивавшийся прежде, религиозный авторитет и статус Мансурова важные с точки зрения исламской легальности, уже не играли никакой роли. Ишан стал обычным маргиналом империи. Согласно статье 618 Устава о паспортах и беглых XIV тома третьего издания Свода законов Российской империи, было решено «наложить на [его] правую руку знак, установленный для бродяг», и сослать на поселение в отдаленнейшее место Сибири128.

Заключение

37Дело Мухаммада Шарифа Мансурова, привлекшее колоссальное внимание со стороны разных институтов государственного управления и задействовавшее значительные ресурсы, не возникло спонтанно. Политическая риторика вокруг суфизма существовала по крайней мере уже в конце XVIII века. Многие чиновники, служившие в Западной Сибири, имели опыт военных действий против имама Шамиля на Кавказе. Они читали газеты и посещали театры, в которых дервишы, мюриды представлялись в виде фанатиков, обманщиков, тунеядцев, интриганов. Это восприятие, формировавшее устойчивую цепочку стереотипов, могло быть не только частью культурного мира, но и пространства, в котором формировалась актуальная политическая повестка. События 1850-х гг., связанные с продвижением Российской империи вглубь Средней Азии и напряженные отношения с Кокандским ханством, провоцировали рост различных слухов и подозрений о том, что разные религиозные деятели, обладавшие огромным влиянием на мусульман, могут легко спровоцировать беспорядки и антиколониальные выступления. Обширный поток противоречивой информации, поступавшей к генерал-губернатору Западной Сибири от самых разнообразных осведомителей (купцы, толмачи, муллы, местные чиновники, кочевые казахи), активизирует репрессивные механизмы. Однако арест Мансурова ничего не дает администрации. Слухи и подозрения не формируют целостного представления о происходящем. Прояснив некоторые детали, имеющие отношение к личности Мансурова, чиновники не смогли разобраться с более существенными вопросами: в чем заключается суть этого «нового учения»? К каким изменениям в религиозной и политической жизни казахов оно может привести? Почему антиколониальные движения в Казахской степи могут быть связаны с суфизмом? Эти вопросы, несмотря на свою простоту, не должны казаться нам банальными. Не разбираясь в доктринальных особенностях суфизма, чиновники легко поддавались информационной панике.

38Проблема невежества, конечно, не была фатальной. Имперская администрация Казахской степи к началу 1850-х гг. накопила определенный опыт по расследованию дел, связанных с деятельность дервишей, ишанов и др. лиц, которые попадали в категорию так называемых «лжепророков», «лжесвятых», религиозных фанатиков и прочих подозрительных элементов. Кроме этого, были этнографические описания, а также работы востоковедов. Однако существовало непосредственное противоречие между наличием таких материалов и характером их использования. Одни данные могли быть осознанно проигнорированы. Другие стать объектом манипуляции со стороны чиновников, которые извлекали из архивов и других источников ту часть информации, которая представляла наибольшую выгоду для реализации собственных проектов и карьерных амбиций. Дело Мансурова с этой точки зрения, переходя из одних рук в другие, получало новые интерпретации и смыслы. Именно поэтому мы должны скорее стремиться к тому, чтобы понять природу человеческих отношений и контекст, в которых они формировались, а не абсолютизировать значение таких категорий как знание и незнание.

39Другой очень важный момент заключается в том, что Российская империя, как и многие другие империи, формировала свои представления о колонизируемых обществах исходя из разных перспектив. В этом плане сравнение протестных движений в Казахской степи с кавказскими событиями могло носить только формальный характер. Например, для того чтобы привлечь внимание Санкт-Петербурга и широкой общественности к вопросам местной административной рутины. Однако характер принимаемых мер не обязательно говорит о том, что опыт Кавказа представлял собой практическую целесообразность. Несмотря на некоторую категоричность своих суждений, Гасфорт понимал, что Мансуров – это не имам Шамиль, и подходы к урегулированию разных проблем в Казахской степи должны носить более сбалансированный характер. Это было связано с тем, что историю Мансурова сложно было представить только в качестве борьбы империи с суфизмом. Многие представители казахской политической элиты были последователями этого ишана. Торговая деятельность, которой занимался Мансуров и другие религиозные фигуры из Средней Азии, всегда носила стратегический интерес для империи. Учитывая множество таких обстоятельств, генерал-губернатор решил подвегнуть это дело тщательному расследованию. В качестве экспертов были задействованы чиновники разных ведомств, востоковеды, переводчики, муллы, ОМДС. Несмотря на такое разнообразие ресурсов, эксперты не сформировали какого-то целостного нарратива. Во многом это было связано с тем, что они преследовали собственные интересы и в то же время смотрели на происходящее через призму определенных культурных условностей, предпочтительных стратегий поведения и пр. Например, такие люди как переводчик татарского языка Габбасов, не стремились выйти за рамки той конъюнктуры с ее практиками политической лояльности, бюрократической согласованности, которая давала им возможность утверждать свой авторитет среди управленческих инстанций разного уровня и тем самым добиваться новых служебных привилегий. Другие чиновники, такие как Ивашкевич, тоже были частью этой системы. Однако на их внутренний мир большое влияние оказали европейские ценности, содержавшие в себе дух либеральных идей. Такого рода мировоззрение, тем не менее, не вступало в прямое противоречие с действительностью, которая окружала Ивашкевича. Подвергая критике бюрократическую систему и ее подходы к организации следствия по делу Мансурова, этот чиновник не стремился бороться с колониальным порядком как таковым, а наоборот искал способы для его усовершенствования. Несколько иная перспектива – это деятельность востоковедов. Отсутствие у администрации эффективной модели взаимодействия с экспертами, изучающими Восток, пожалуй, сыграло фатальную роль в деле Мансурова. Еще более противоречивым выглядит вклад ОМДС. Это учреждение не формировало какой-то однообразной и исключительно политической повестки по отношению к суфизму на протяжении всего имперского периода. С одной стороны, некоторые члены ОМДС были последователями влиятельных ишанов, а с другой стороны, активизация политической риторики вокруг ислама и суфизма могла негативным образом отразиться и на деятельности самого муфтиата, потому что исламофобия имперских чиновников проецировалась не только на таких людей как Мансуров. Институциональная система (ОМДС, указные муллы), созданная Екатериной II, подвергалась в середине XIX в. не меньшей критике.

Haut de page

Notes

1 Речь идет об Оренбургском магометанском духовном собрании (ОМДС), созданном в 1788 году по указу Екатерины II. Это учреждение, наряду с другими своими обязанностями, должно было принимать экзамен у мусульман, которые хотели получить должность имама или ахуна (ахунд). Таким образом, власти стремились ограничить влияние так называемых частных мулл. См.: Д.Д. Азаматов, Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII – XIX вв., Уфа: Гилем, 1999, с. 17-21; “Записки Д.Б. Мертваго”, Русский архив, № 8-9, 1867, с. 43-44.

2 ЦГА РК (Центральный государственный архив Республики Казахстан), ф. 4, Областное правление оренбургскими казахами, оп. 1, д. 3658, л. 2об, 7-8.

3 Неустановленная нами личность.

4 В суфизме иджаза — это свидетельство правомочности нового учителя (шайха). Оно дает ученику гарантию, что человек, которому он вверяет себя, имеет право на проведение обряда посвящения и духовное руководство. См.: S.A. Bonebakker, Idjāza, in B. Lewis, V.L. Mènage, Ch. Pellat and J. Schacht, eds., The Encyclopedia of Islam. New Edition, 3, 1986, Leiden – London: Brill, p. 1020-1022.

5 Влиятельный суфийский шейх, который основал собственное направление Накшбандийа-Муджаддидийа-Хусайнийа. Это течение имело некоторые доктринальные отличия от других ветвей накшбандийского тариката. Приверженцы Хусайнийа придерживались не только тихого, но и громкого зикра (обряд, заключающийся в многократном произнесении молитвенной формулы, содержащей прославление Аллаха). Ритуал посвящения (инициации) благодаря своей простоте способствовал необыкновенной популярности этой ветви Накшбандийа-Муджаддидийа среди кочевых и оседлых этнических групп Средней Азии. См.: Baxtiyor M. Babadzanov, “On the history of the Naqshbandiya Mujaddidiya in the Late 18th and Early 19th Centuries”, in Michael Kemper, Anke von Kügelgen, Dmitriy Yermakov, eds., Muslim Culture in Russia and Central Asia from 18th to the Early 20th Centuries, Berlin: Klaus Schwarz Verlag, 1996, p. 400-402.

6 ИАОО (Исторический архив Омской области), ф. 3, Главное управление Западной Сибири, оп. 3, д. 3644, “По отношению штаба Отдельного Сибирского корпуса с делом об азиатце Мансурове, проповедующем в киргизской степи новое магометанское учение”, л. 78-79об, 114-115.

7 Понятие, разработанное Кристофером Бейли на основе изучения британской колониальной политики в Индии. См.: Christopher Bayly, Empire and Information: Intelligence Gathering and Social Communication in India, 1780–1870, New York: Cambridge University Press, 1996, p. 3-6, 165-178.

8 ЦГА РК, ф. 345, Областное правление сибирскими казахами Министерства внутренних дел, оп. 1, д. 336, “Дело по обвинению Мухаммад Мансурова в распространении учения ислама среди казахского населения Кокчетавского и Кушмурунских округов”, 1853–1861, л. 27, 51, 80-82.

9 Эти выводы мы сделали на основании ревизии, произведенной Областным правлением сибирских казахов в 1858 году. Однако дело было окончено только в 1861 году. См.: ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 625-628.

10 Sanjay Subrahmanyam, Europe’s India: Words, People, Empires, 1500–1800, Cambridge, MA.: Harvard University Press, 2017, p. 36.

11 Невежество не сводится нами только к банальному отсутствию знаний или необразованности, но и включает в себя различные формы игнорирования знания, попытки уточнения и преодоления незнания, а также практики документации, которые из-за своего языка и присутствия каких-то однообразных сюжетов, создают очень ограниченное представление о контексте и исторической динамике. См. об этом: Cornel Zwierlein, Imperial Unknowns: The French and British in the Mediterranean, 1650-1750, Cambridge: Cambridge University Press, 2016, p. 2.

12 Отсутствие разборчивости в вопросах, связанных с исламом и суфизмом, конечно, не может быть сопоставлено с общим состоянием дел в колониальной администрации. Так, например, уже в первой половине XIX в. чиновники имели отчетливые представления о казахской родоплеменной структуре, хозяйственной системе. Эти знания, как правило, формировались благодаря переписям населения и скота, которые проводились ежегодно. См.: ЦГА РК, ф. 374, оп. 1, д. 1011, “Об исчислении казахского населения и скота внешних округов для обложения их ясаком”, 1842-1846.

13 Paolo Sartori, “A Sound of Silence in the Archives: On Eighteenth-Century Russians Diplomacy and the Historical Episteme of Central Asian Hostility”, Itineratio, 44 (3), 2021, p. 552-571. Режим доступа: https://doi.org/10.107/S0165115320000340.

14 Как это делает А.В. Ремнев, например. См.: А.В. Ремнев, “Российская империя и ислам в казахской степи (60-80-ее годы XIX в.)”, Расы и народы: современные этнические и расовые проблемы, 32, 2006, М.: Наука, с. 243.

15 Ann L. Stoler, Along the Archival Grain: Epistemic Anxieties and Colonial Common Sense, Princeton – Oxford: Princeton University Press, 2009, p. 20.

16 Д.Ю. Арапов и др., Северный Кавказ в составе Российской империи, М.: Новое литературное обозрение, 2007.

17 Подобного рода стереотипы формировали, в частности, такие произведения как комедия («Повесть о Мусье Жордане – ученом-ботанике и дервише Масталишахе, знаменитом колдуне») Мирзы Фатали Ахундова (1812 – 1878), который служил переводчиков в канцелярии наместника Кавказа. В советское время он был объявлен классиком азербайджанской литературы. Известно, что работа Ахундова успешно ставилась на сцене одного из санкт-петербургских театров в 1850-е гг. См.: Ш.Ф. Мамедов, Мировоззрение М.Ф. Ахундова, М.: Издательство Московского университета, 1962; М. Рафили, М.Ф. Ахундов, М.: Молодая гвардия, 1959.

18 См.: А.Е. Врангель, Воспоминания о Ф.М. Достоевском в Сибири. 1854–1856 гг., СПб.: Типография А.С. Суворина, 1912, с. 12, 72, 77; И.Ф. Бабков, Воспоминания о моей службе в Западной Сибири, 1859–1875 гг., СПб.: Типография В. Киршбаума, 1912, с. 44; П.П. Семенов-Тян-Шанский, Путешествие в Тянь-Шань, М.: Дрофа, 2018, с. 20-21.

19 Бабков, Воспоминания о моей службе в Западной Сибири, с. 39.

20 Известный востоковед, председатель Оренбургской пограничной комиссии в 1854-1862 гг. См. о нем подробнее: Nathaniel Knight, “Grigor´ev in Orenburg, 1851–1862: Russia Orientalism in the Service of Empire?”, Slavic Review, 59 (1), 2000, p. 74-100; Н.И. Веселовский, Василий Васильевич Григорьев по его письмам и трудам, 1816-1881, СПб.: Императорское русское археологическое общество, 1887.

21 Семенов-Тян-Шанский, Путешествие в Тянь-Шань, с. 20-21; Бабков, Воспоминания о моей службе в Западной Сибири, с. 16-18.

22 См.: Philip Howell and David Lambert, “Sir John Pope Hennessy and Colonial Government: Humanitarianism and Translation of Slavery in the Imperial Network” in David Lambert and Alan Lester, eds., Colonial Lives across the British Empire: Imperial Careering in the Long Nineteenth Century, Cambridge: Cambridge University Press, 2006, p. 228-256; Judith Scheele, “Taste for Law: Rule-Making in Kabylia (Algeria)”, Comparative Studies in Society and History, 50 (4), 2008, p. 895-919.

23 Здесь мы не следуем буквально за идеей А. Моррисона об «официальном мышлении» («official mind»), предполагающей тщательное планирование и согласование мер по осуществлению колониальной политики. См.: Alexander Morrison, The Russian Conquest of Central Asia: A Study of Imperial Expansion, 1814-1914, Cambridge: Cambridge University Press, 2021, p. 23. Такой подход несколько упрощает наше представление о действительности. Человеческий фактор и несбалансированность бюрократической системы играли не менее важную роль. Имперские чиновники в Санкт-Петербурге и регионах могли манипулировать той или иной информацией, образовывать альянсы и временные союзы друг с другом, использовать разные коррупционные схемы для того, чтобы продвинуть свои идеи или, наоборот, помешать проектам своих соперников. См.: П. Сартори, П. Шаблей, Эксперименты империи: Адат, шариат и производство знаний в Казахской степи, М.: Новое литературное обозрение, 2019, с. 127-136. См. об этом на примере европейской истории: Paul McLean, The Art of the Network: Strategic Interaction and Patronage in Renaissance Florence, Durham: Duke University Press, 2007.

24 Так в русских источниках. В казахских агиографиях его наставниками являются другие люди: Куланбай ишан из Ак-Мечети (современная Кзыл-Орда) и Жаланаяк ишан, который открыл мечеть и медресе (мадраса) в пещере, расположенной между Бухарой и Куттакурганом (современная Самаркандская область). См.: С. Нұртайұлы, Ислам және Марал баба, Қостанай, 1996, б. 18-19; Allen Frank, “Islamic Scholars among the Kereys of Northern Kazakhstan, 1680-1850” in Paolo Sartori and Danielle Ross, eds., Shariʿa in the Russian Empire: The Reach and Limits of Islamic Law in Central Eurasia, 1550-1917, Edinburgh: Edinburg University Press, 2020, p. 193-194.

25 Казахско-русские отношения в XVIII–XIX веках (1771–1867): Сборник документов и материалов, Алма-Ата: Наука, 1964, с. 197-200; ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 1791, л. 36-45.

26 ГАОО (Государственный архив Оренбургской области), ф. 6, Канцелярия Оренбургского генерал-губернатора, оп. 10, “О розыске Марала Курманова, выдававшего себя за святого”, 1845 г., л. 1-3.

27 Поэтому нас не удивляет то обстоятельство, что Гасфорт требовал от своих подчиненных информировать его о ходе этого дела через каждый день. См.: ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 83.

28 Morrison, The Russian Conquest of Central Asia, p. 114-216.

29 Бабков, Воспоминания о моей службе в Западной Сибири, с. 15-16.

30 Там же, с. 18.

31 ЦГА РК, ф. 4, оп. 1, д. 3658, л. 2об, 7-8.

32 James Pickett, Polymaths of Islam: Power Network of Knowledge in Central Asia, Ithaca – London, 2020, p. 107-108, 148.

33 Наши соображения очень близки к идеям, высказанным Санджеем Субрахманьямом. См.: Sanjay Subrahmanyam, Courtly Encounters: Translating Courtliness and Violence in Early Modern Eurasia (Mary Flexner Lectures), Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012, p. 25-30.

34 Русификация, в контексте описываемых событий, рассматривается только в качестве идеи и намерения властей (широкое распространение русского языка, христианизация, развитие оседло-земледельческой культуры), а не объективного процесса. Об особенностях этого понятия и соответствующей политики см.: А.И. Миллер, Империя Романовых и национализм: эссе по методологии исторического исследования, М.: Новое литературное обозрение, 2010, с. 54-77; Darius Staliūnas, Making Russians: Meaning and Practice of Russification in Lithuania and Belarus after 1863, Amsterdam – New York: Rodopi, 2007, p. 15.

35 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 435-441.

36 Bayly, Empire and Information, p. 316-317.

37 Самый известный проект, связанный с систематизацией материалов, имевших отношение к Средней Азии, это издание Туркестанского сборника (1867-1916). Всего вышел 591 том.

38 П.С. Паллас, Путешествие по разным провинциям Российской империи, часть 1, СПб., 1773, с. 574-575.

39 Дивана (дуана, дубана) – происходит от персидского девона и буквально означает «одержимый дэвами».

40 Термин баксы и его производные встречаются в разных тюркских языках. В казахском языке он обычно означает: знахарь, учитель, наставник.

41 Из журнала, составленного поручиком Гавердовским, Ивановым и Богдановичем во время их поездки в Бухару через Казахстан (1803). См.: Казахско-русские отношения в XVIII–XIX веках (1771–1867), с. 160-161.

42 И.Г. Андреев, Описание Средней Орды киргиз-кайсаков, Алматы: Ғылым, 1998, с. 71-72.

43 Несмотря на разнообразие описаний имперского времени очень сложно говорить, что они создают какое-то отчетливое представление о различиях между такими категориями как шаман, баксы, дивана и пр. В казахских источниках, например, понятие дивана, больше связывалось с исламской культурой и ассоциировалось с образом странствующего дервиша, чем с какой-то языческой традицией. См.: М.Ж. Көпейұлы, Шығырмалары, Павлодар, 2006, Тoм 9, б. 266; 2007, Том 10, б. 247; Allen Frank, “Sufis, Scholars, and Divanas of the Qazaq Middle Horde in the works of Mäshhür Zhüsip Köpeyuli” in Niccolò Pianciola and Paolo Sartori, eds., Islam, Society and States across the Qazaq Steppe (18th – early 20th centuries), Vienna: Austrian Academy of Sciences, 2013, p. 227-230. Таким образом, мы видим, что разнообразная обрядность, которую советские этнографы более последовательно, чем их предшественники – имперские наблюдатели, рассматривали в качестве «доисламских пережитков», органично вписывалась в рамки исламской культуры. См. об этом: Devin DeWeese, “Shamanization in Central Asia”, Journal of the Economic and Social History of the Orient, 57 (3), 2014, p. 340–348.

44 Вполне очевидно, что это связано не только с внутренними проблемами, но и с реакцией на внешние события. В 1832 году влиятельный суфийский деятель и мусульманский ученый ʻАбд ал-Кадир ал-Джазаири (1808-1883), объединил часть алжирского общества, и поднял восстание против французской колониальной администрации. Это движение имело определенные успехи и продолжалось вплоть до середины XIX в. См.: Julia Clancy-Smith, Rebel and Saint: Muslim Notables, Populist Protest, Colonial Encounters (Algeria and Tunisia, 1800-1904), Berkeley: University of California Press, 1994, p. 67-91; ГАОО, ф. 6, оп. 10, д. 4218, “О задержании за бродяжничество узбека Ниязова”, 1834, л. 1-7; д. 4219. “О запрещении дервишам азиатских стран на выезд в Россию”, 1834-1836, л. 1-56; Ислам в Российской империи: законодательные акты, описания, статистика, сост. Д.Ю. Арапов, М.: Академкнига, 2001, с. 119.

45 Так, А.И. Левшин, чиновник Азиатского департамента Министерства иностранных (МИД) дел и ОПК, который в 1820-х гг. работал в архивах Оренбурга, Омска и Санкт-Петербурга, дает нам понять, что дивана (по тексту юродивый, полусвятой. – П.С., П.Ш.) мог ассоциироваться с дервишем и быть, таким образом, политически опасным элементом. См.: А.И. Левшин, Описание киргиз-казачьих, или киргиз-кайсацких, орд и степей. Часть 3. СПб.: Типография Карла Края, 1832, с. 57-58.

46 В 1807 году открывается кафедра персидского и арабского языков. В 1812 году начинается преподавание татарского языка. В 1830-1840 гг. организуется изучение монгольского, китайского, армянского языков и санскрита. См.: Р. Джераси, Окно на Восток: империя, ориентализм, нация и религия в России, перевод с английского В. Гончарова, М.: Новое литературное обозрение, 2013, с. 202-203.

47 См.: Государственный архив Республики Татарстан (ГА РТ), ф. 977, Казанский университет, оп. Ректор., д. 665, л. 1, 5.

48 А.К. Казем-Бек, Мюридизм и Шамиль. Избранные произведения, Баку: ЭЛМ, 1985.

49 В отличие, например, от работы П.А. Позднева (Дервишы в мусульманском мире, Оренбург: Типография Б. Бреслина, 1886). См.: РГИА (Российский государственный исторический архив), ф. 821, Департамент Духовных дел иностранных исповеданий, оп. 8, д. 612, л. 49.

50 Казем-Бек, Мюридизм и Шамиль, с. 19.

51 Считалось, что мюридизм с помощью фанатизма и безудержной преданности ученика (мюрида) своему шейху лежал в основе кавказских событий, связанных с движениями Гази-Мухаммеда и имама Шамиля. См.: Н.В. Ханыков, О мюридах и мюридизме, Кавказ, №. 15, 1847, с. 1-20. Как демонстрирует исследование М. Кемпера, взаимоотношения между такими явлениями как суфизм и джихад носят более сложный характер. Они связаны не только с особенностями борьбы против колониальной системы. Так, в движении Гази –Мухаммеда важную роль, например, играл местный правовой дискурс – борьба шариата против адата. См.: Moshe Gammer, ed., Islam and Sufism in Daghestan, Sastamala: Finnish Academy of Science and Letters, 2009, p. 102-118.

52 См.: Н.А. Халфин, Н.В. Ханыков – востоковед и дипломат, М.: Наука, 1977.

53 См. о таких особенностях на примере Русского Туркестана: Alexander Morrison, “‘Applied Orientalism’ in British India and Tsarist Turkestan”, Comparative Studies in Society and History, 51 (3), 2009, p. 619-647.

54 Edward Said, Orientalism, New York: Vintage books, 1978, p. 144-158.

55 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 125-139.

56 Профессиональные качества таких осведомителей описал, в частности, чиновник Пограничного управления Сибирских казахов Адольф Янушкевич, который регулярно выезжал в Степь для произведения переписей населения: «он (толмач. – П.С., П.Ш.) больше думает о своих барышах, взятках за кое-как написанную бумажку, порой даже против их интересов (казахов. – П.С., П.Ш.), что, впрочем, часто бывает вовсе не по злой воле, а только из-за недостаточного знания толмачами киргизского языка». См.: А. Янушкевич, Путешествие в Казахскую степь, перевод с польского Ф. Стекловой, Алматы: Международный клуб Абая, 2017, с. 233.

57 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 75.

58 Там же.

59 «Черные братья» писали разные стихи и прокламации, призывавшие к независимости Польши и требовавшие принятия конституции. См.: А.Ю. Рудницкий, Виткевич. Бунтарь. Солдат империи, СПб.: Алетейя, 2019, с. 17-19.

60 Рудницкий, Виткевич. Бунтарь. Солдат империи, с. 19; ЦГА РК, ф. 374, оп. 1, д. 2822, “Формулярные списки о службе чиновников Пограничного управления Сибирскими киргизами”, л. 27об.

61 Рудницкий, Виткевич. Бунтарь. Солдат империи, с. 60-65.

62 Янушкевич, Путешествие в Казахскую степь, с. 50-52, 175; Г.П. Матвиевская, И.К. Зубова, В.И. Даль в Оренбурге, Оренбург: Оренбургское книжное издательство, с. 424.

63 ЦГА РК, ф. 374, оп. 1, д. 2822, л. 36-39.

64 Янушкевич, Путешествие в Казахскую степь, с. 79-81, 194-195; ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 401.

65 Там же, с. 292.

66 Примечательно, что казахи сибирского ведомства в отличие оренбургского все еще платили ясак. См.: Ч.Ч. Валиханов, “Отрывок из письма к издателю”, Ч.Ч. Валиханов, Собрание сочинений в пяти томах, Т. 4, Алма-Ата: Главная редакция казахской советской энциклопедии, 1985, с. 381.

67 Жыцьцё Адольфа Янушкевіча і яго Лісты з кіргіскіх стэпаў, I том. Пер. з пол. мовы, прадм. i камэнт. Г. Суднiк-Матусэвiч, Мiнск: Mедисонт, 2008, с. 145-150.

68 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 118-119, 123.

69 Там же, л. 80об. – 81.

70 Там же, л. 125, 131об.

71 Чиновничьи отчеты содержат достаточно скудную информацию о религиозных практиках, которые совершал Мансуров. Наиболее популярным было такое описание: «Догматов проповедуемой им веры никто положительно не знает, но говорят, что он почти без умолку кричал, молился, бил себя руками и толкал других. Всех, кого он привлекает в свою веру и подает руку (с изображением копей), должен был делать то же, что он, целый год, после чего делался святым. Кричать, бить себя и толкать других, значило отгонять чертей». См.: ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 8, 628.

72 Там же, л. 145об.

73 Сартори, Шаблей, Эксперименты империи: Адат, шариат и производство знаний в Казахской степи, с. 124-137.

74 Ч.Ч. Валиханов, “О мусульманстве в степи”, Валиханов, Собрание сочинений в пяти томах, Т. 4, c. 74-75.

75 Ч.Ч. Валиханов, “Записка о судебной реформе”, Валиханов, Собрание сочинений в пяти томах, Т. 4, c. 100.

76 Валиханов, “Записка о судебной реформе”, c. 100.

77 Материалы по истории политического строя Казахстана. Том 1, Алма-Ата: Изд. Академии наук КазССР, 1960, с. 339-340.

78 Кроме дела Мансурова Ивашкевич привлекался в качестве эксперта и по другим делам, связанным с исламом. Так, в 1854 году он привел весомые аргументы, чтобы доказать лояльность и служебную исполнительность указного муллы Кокчетавского округа Кенжебулата Айбарова, который подозревался в разных злоупотреблениях и связях с Мансуровым. См.: ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 1443, л. 198.

79 Янушкевич, Путешествие в Казахскую степь, с. 216-218.

80 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 136-138.

81 Как показывают недавние исследования, это право, основанное на том, что мусульмане могли надеяться в случае каких-то проблем на организационную и финансовую помощь со стороны властей Российской империи, действовало ограничено. См.: Lâle Can, Spiritual subjects: Central Asian Pilgrims and the Ottoman Hajj at the End of Empire, Stanford: Stanford University Press, 2020, p. 112-114.

82 А. Кейн, Российский хадж. Империя и паломничество в Мекку. Перевод с английского Р. Ибатуллина, М.: Новое литературное обозрение, 2021, с. 33.

83 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 137.

84 Там же, л. 437-438.

85 Там же, л. 70-71.

86 Статус Мансурова в качестве ишана и его влияние на казахов не являются изобретением имперских чиновников, как может показаться при чтении соответствующих источников. Так, муфтий Духовного управления мусульман Внутренней России и Сибири, известный мусульманский ученый начала ХХ века Галимджан Баруди отмечал, что ишан Минликул пользовался большой популярностью среди мусульман Казахской степи и даже выпускал собственные фетвы. См.: Г. Баруди, Кызылъяр сәфәре, Казан: Иман, 2004, б. 88.

87 Кейн, Российский хадж. Империя и паломничество в Мекку, с. 15-16, 93, 99.

88 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 135. Как показывают исследователи, в первой половине XIX века торговые отношения Российской империи со среднеазиатскими ханствами развивались на фоне некоторых проблем. Из-за того, что русские торговцы платили более высокие пошлины, отправляясь в Среднею Азию, власти неоднократно инициировали вопрос об ограничении доступа бухарским и ташкентским купцам на внутренние ярмарки империи (Ирбитская, Макарьевская и др.). В 1826 году среднеазиатским купцам, к примеру, была разрешена оптовая торговля на этих ярмарках при условии, что они будут платить гильдейские подати и получать такие же купеческие свидетельства, как и русские торговцы. В противном случае разрешалось реализовывать свои товары только в пограничных городах. См.: Х.З. Зияев, Экономические связи Средней Азии с Сибирью в XVI – XIX вв., Ташкент: Фан, 1983, с. 109; Н.А. Халфин, Россия и ханства Средней Азии (первая половина XIX века), М.: Наука, 1974, с. 361-370; С.В. Любичанковский, “Кризисные явления в развитии внешней торговли России на оренбургском направлении в 1-й четверти XIX века”, Самарский научный вестник, Т. 6, No. 2, 2017, c. 132-134.

89 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 55-56.

90 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 282.

91 Письма Валиханова к Гутковскому сообщают, что между этим влиятельным чингизидом и Ивашкевичем были очень сложные и конфликтные отношения. Поводом для разногласий были разные взгляды на подходы к колониальному управлению и череда интриг, разворачивавшаяся среди администрации Западной Сибири. См.: Валиханов, Собрание сочинений в пяти томах, Т. 5, c. 158, 161-162.

92 О его категорических суждениях по отношению к исламу и лицам, подозреваемым в контактах с Мансуровым, см.: ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 482-488.

93 Агентность обобщенно можно определить, как способность выступать в качестве самостоятельного агента, делать осознанный и свободный выбор, преследовать собственные интересы. В то же время человек не всегда понимает степень влияния на его жизнь социальных структур и институтов, к которым он принадлежит. Поэтому представления о моральной ответственности, справедливости и порядке могут быть не только частью внутренннего мира индивида, но и системы институциональных отношений. См.: А. Burke. Hendrix and Deborah Baumgold, eds., Colonial Exchanges: Political Theory and the Agency of the Colonized, Manchester: Manchester University Press, 2017.

94 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 505; ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 651.

95 Был последователем халифы Хусейна, в ханаке которого прошел полный курс обучения эзотерическим наукам (ʻилм-и захир). Согласно Габдаллаху ал-Маази, Ахмад Ишан был представителем (халифа) других важных шейхов. Среди таковых им выделяются: Валид б. Мухаммад Амин ал-Каргалы (ум. 1802) — центральная фигура для истории суфизма в России, и Файз-Хан ал-Кабули. См.: Абу ʻАбд ар-Рахман ал-Маʻази, aл-Катра мин бихар ал-хакаʾик фи тарджума ахвали машаʾих ат-тараʾик, Оренбург: Дин вә мәгыйшәт матбугаты, н.д., б. 29; Allen J. Frank and Mirkasyim A. Usmanov, eds., Materials for the Islamic History of Semipalatinsk: Two manuscripts by Ahmad-Wali al-Qazani and Qurban ali Khalidi, ANOR, 11, Berlin: Das Arab. Buch, 2001, p. 15; Qurban Ali Khalidi, “An Islamic Biographical Dictionary of the Eastern Kazakh Steppe (1770—1912)”, in Allen J. Frank and Mirkasyim A. Usmanov, eds., transl. and comment, Leiden; Boston: Brill, Brill’s Inner Asian Library 12, 2005, p. 4-5.

96 Если для империи суфийские связи Сейфуллина оставались загадкой, то в мусульманских источниках они подробно прояснены. Отец ахуна Петропавловска Сайфулла б. Утяган был последователем сразу нескольких влиятельных религиозных фигур: Жагфар Ишана Уфави, Габделькаюма Бадахшани и бухарского шейха Халифы Хусейна. Последний, как мы помним, был духовным наставником Мухаммада Шарифа Мансурова и семипалатинского муллы Ахмада Ишана б. Мухаммада. Очевидно, Сираджэтдин также был связан с этими фигурами. Более того, Г. Баруди в своей работе даже называет петропавловского ахуна шейхом, что предполагает не только наличие высокого духовного статуса, но и право на своих мюридов и передачу, тем самым, суфийского знания. См.: Баруди, Кызылъяр сәфәре, б. 86-88.

97 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 131, 518-519.

98 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 432. Правда, такой отказ не выглядел безусловным. Габбасов, возможно, не без преувеличения сообщал, что он пытался приобрести «полные лексиконы» (словари) «от ученых татар в Петропавловске и Семипалатинске, но не мог». См.: Там же, л. 665.

99 Казахские депутации к российскому императорскому двору 1801-1873 гг., Сборник документов, сост. Б.Т. Жанаев, Алматы: Қазақ университеті, 2020, с. 581-583.

100 См. о таких выводах у председателя Оренбургской пограничной комиссии (ОПК), известного востоковеда В.В. Григорьева: РГИА, ф. 853. В.В. Григорьев, оп. 2, д. 65, л. 24.

101 Один из характерных примеров – это деятельность Ш. Ибрагимова. Занимая должность переводчика при Туркестанском генерал-губернаторе, он в 1891 году стал русским консулом в Джидде. См.: Е.А. Масанов, “Ш.М. Ибрагимов – друг Ч.Ч. Валиханова”, Вестник АНКазССР, №. 9, 1964, с. 53-60; Кейн, Российский хадж. Империя и паломничество в Мекку, с. 111-113.

102 Сейфуллин был преподавателем татарского языка. Нам не удалось обнаружить сведений о степени его подготовленности в других языках. См.: Валиханов, Собрание сочинений в пяти томах, T. 5, с. 467.

103 Биобиблиографический словарь отечественных тюркологов. Дооктябрьский период, под редакцией А.Н. Кононова, М.: Наука, 1989, с. 133-134; Валиханов, Собрание сочинений в пяти томах, T. 5, с. 336-338, 348; И.Н. Березин, Н.Ф. Костылецкий (Некролог), СПб., 1872. Мы благодарим за копию этого материала Александрину Буковскую.

104 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 665.

105 Березин, Костылецкий, с. 6. Эта поэма была написана турецким поэтом XV в. Мехмедом Челеби. Она посвящена пророку Мухаммеду. Работа пользовалась большой популярностью среди мусульман Российской империи.

106 Knight, Grigor´ev in Orenburg, p. 81.

107 Азаматов, Оренбургское магометанское духовное собрание в конце XVIII – XIX вв., с. 24-27.

108 Ислам в Российской империи, с. 117.

109 М. Кемпер, Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане: Исламский дискурс под русским господством, перeвод с немецкого И. Гилязова, Казань: Российский исламский университет, 2008, с. 74-75; “Навеки с Россией”, Сборник документов и материалов в 2 частях, Часть 1, Уфа: Китап, 2007, с. 162, 243-244; Материалы по истории Казахской ССР (1785-1828 гг.), Т. 4, М.–Л.: Академия наук СССР, 1940, с. 62.

110 В качестве аргумента Р. Круз приводит пример, когда ОМДС (при муфтии Г. Сулейманове) выступило против громкого зикра, как практике, противоречащей шариату. См.: Robert Crews, For prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia, Cambridge, MA – London: Harvard University Press, 2006, p. 131.

111 Crews, For prophet and Tsar, p. 128-142.

112 Джеймс Мейер считает, что государство и мусульмане взаимодействовали друг с другом посредством исламского дискурса. Этот дискурс формировался благодаря использованию общего языка, одинаково понимаемого обеими сторонами терминологического аппарата («ислам», «шариат», «магометанский закон»). См.: James Meyer, “Speaking Sharia to the State: Muslim Protesters, Tsarist Officials, and the Islamic Discourses of Late Imperial Russia”, Kritika, 14 (3), 2013, p. 487, 490-494.

113 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 282.

114 Там же, л. 282.

115 Уничтожение или исчезновение такой важной улики, конечно, отводило тень подозрения от муфтия. Тем не менее, ОМДС не удалось полностью оспорить свою связь с Мансуровым. В архиве сохранилось прошение ишана, в котором он просил муфтиат о передаче собственного дома в Петропавловске в качестве временного пристанища (текке) для паломников, направлявшихся в Мекку и Медину через российские маршруты хаджа. См.: Там же, л. 626.

116 Такие истории случались. Так, в 1862 году В.В. Григорьев, оставляя пост председателя ОПК, изъял из делопроизводства сборник казахского обычного права, составленный чиновником этого учреждения, востоковедом И.Я. Осмоловским. Эта работа, отразившая идею, что адат является обширной частью исламской правовой культуры, могла, по мнению Григорьева, причинить «в неумелых руках» вред России. См.: Сартори, Шаблей, Эксперименты империи: Адат, шариат и производство знаний в Казахской степи, с. 131.

117 ал-Маʻази, aл-Катра мин бихар ал-хакаʾик фи тарджума ахвали машаʾих ат-тaраʾик, б. 27, 29, 41, 47; Шихаб ад-Дин Марджани, Мустафад ал-ахбар фи ахвал Казан ва Булгар, Т. 2, Казань: Типография Б.Л. Домбровского, 1900, б. 102; Риза ад-Дин б. Фахр ад-Дин, Асар, Т. 1, Казань: Рухият, 2009, с. 286, 303, 304, 311.

118 Риза ад-Дин б. Фахр ад-Дин, Асар, Т. 2, с. 195.

119 Один из примеров – это конфликт между первым муфтием Мухаммеджаном Хусаиновым и накшбандийским шейхом Хабибуллахом Хусаиновым см.: Danielle Ross, Tatar Empire: Kazan’s Muslims and the Making of Imperial Russia, Bloomington, IN: Indiana University Press, 2020, p. 56-60.

120 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 282.

121 ИАОО, ф. 3, оп. 3, д. 3644, л. 335.

122 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 336, л. 737об.

123 Там же.

124 Это был крупный поэт-суфий, родившийся в кишлаке Минглар в 90 км. от Самарканда. Его сочинения (в особенности «Собател-гажизин» [Стойкость слабых]) пользовались огромной популярностью не только среди жителей Бухарского и Хивинского ханств. Они были широко распространены среди татар, башкир, казахов. В 1806 году в Казани было напечатано первое произведение Суфи Аллаяра, переведенное на казахский язык. См.: Л.С. Нуркеева, “Татарские типографии в истории казахского книгоиздания”, Материалы VIII Всероссийской научно-практической конференции (с международным участием): “Родной край: история и современность”, Набережные Челны, 2018, с. 39; P.P. Абызова, ‘Традиции Суфи Аллаяра в творчестве Шамседдина Заки”, Филологические науки. Вопросы теории и практики, №12, Часть 2, 2013, с. 13-16.

125 О популярности его суфийских работ см.: Alexandre Papas, Thus Spake the Dervish: Sufism, Language, and the Religious Margins in Central Asia, 1400-1900, Leiden – Boston: Brill, 2019, p. 42-48.

126 Анке фон Кюгельген, «Расцвет Накшбандийа-Муджаддидийа в Средней Трансоксании с XVIII – до начала XIX вв.: опыт детективного расследования», Суфизм в Центральной Азии (зарубежные исследования): Сборник статей памяти Фритца Майера (1912 – 1998), Сост. и отв. редактор А.А. Хисматуллин, СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2001, с. 326.

127 РГИА, ф. 821, оп. 8, д. 602, л. 6об.

128 ЦГА РК, ф. 345, оп. 1, д. 1588. “По обвинению Мухаммада Мансурова в распространении религии – ислам среди казахского населения (1859 – 1862 гг.)”, л. 165.

Haut de page

Pour citer cet article

Référence papier

Paolo Sartori et Pavel Shablei, « Дело Мухаммада Шарифа Мансурова : Российская империя и суфизм в Казахской степи в середине XIX века »Cahiers du monde russe, 64/3-4 | 2023, 561-594.

Référence électronique

Paolo Sartori et Pavel Shablei, « Дело Мухаммада Шарифа Мансурова : Российская империя и суфизм в Казахской степи в середине XIX века »Cahiers du monde russe [En ligne], 64/3-4 | 2023, mis en ligne le 03 janvier 2026, consulté le 23 janvier 2026. URL : http://journals.openedition.org/monderusse/14104 ; DOI : https://doi.org/10.4000/monderusse.14104

Haut de page

Auteurs

Paolo Sartori

Austrian Academy of Sciences
Paolo.sartori[at]oeaw.ac.at

Articles du même auteur

Pavel Shablei

Костанайский филиал Челябинского государственного университета, Костанай, Казахстан
Kostanay branch of Cheliabinsk State University, Kostanay, Kazakhstan
pavel-shablei[at]list.ru

Haut de page

Droits d’auteur

Le texte et les autres éléments (illustrations, fichiers annexes importés), sont « Tous droits réservés », sauf mention contraire.

Haut de page
Search OpenEdition Search

You will be redirected to OpenEdition Search