Interview with Dalius Didika – Conscript (Ground Service of the Air Force), Vilnius, Lithuania, 25 August 2015 (RU)
Outline
Top of pageFull text
1Dalius Didika was born in 1966 in a village near Vilnius, in the Trakai district. He studied electrical engineering. In 1985, he voluntarily joined the army to take part in the war in Afghanistan, although his mother, a nurse, had managed to have him and his brother exempted. He was assigned to the Air Force's ground service in Jalalabad, 30 kilometers from the Pakistani border. He was wounded in the back by shrapnel from a grenade. Following his return from Afghanistan, where he served for 26 months, he worked in the construction industry.
Мы хотели бы, чтобы Вы нам рассказали свою жизнь перед тем, как поехали в Афганистан. Можете с этого начинать: где вы родились, родители кем работали, в какой школе вы учились…
D. Didika: Ну понятно, да. Как говорится, коротко о себе, да?
Да, о себе. Могу я узнать ваш год рождения?
D. Didika: Год рождения - 1966.
А где вы родились?
D. Didika: Я родился в Тракайском районе. Ну как как вам сказать, примерно 50 километров от Вильнюса, там деревня такая была, и еще когда мне было 3 года, родители переехали в Алитус жить, там небольшой город, где-то под 100 000. В этом городе Алитусе я жил до 18 лет, там закончил среднюю школу и политехникум, то есть не высшую школу, как она на русском называется, как бы среднюю со специальностью. И школа ну там...
Какая специальность?
D. Didika: Техник-электрик была моя первая специальность. И уже с Алитуса я привязывался в армию. Родители мои развелись, когда я учился еще в четвертом классе, то есть когда мне было где-то 11 лет. Я жил с матерью и со старшим братом. Старший брат в армии не служил.
Enrolment Despite Exemption
Почему не служил?
D. Didika: Ну во первых, скажем так, мама делала все усилия, чтобы он избежал этой службы в армии, то есть она немножко работала в медицине, там имела связи. У брата и так здоровье не очень, но на всякий случай она сделала документы, чтобы он мог не служить. Также и мне мама делала документы, чтобы избежать этой службы, потому что уже пошел слух, что много кого будут забирать в Афганистан. Ну а я молодой, дурной, когда призвали в военкомат проверить в последний раз здоровье перед тем как определить, брать в армию или нет, начали задавать вопросы: "Как там со здоровьем?". Бежим по бумагам, что то там не очень. А мне что-то стукнуло в голову, говорю: "Да все у меня нормально, я здоров, хочу служить". Мне говорят: "Так хорошо, через 2 дня приходите". И всё, 15 апреля 1985 года меня призвали в последний раз проверить здоровье, а 17 апреля я уже ушел в армию.
Vilnius – Riga – Tashkent – Chardzhou – Tashkent – Kabul - Jalalabad
А как реагировала Ваша мама?
D. Didika: Ну конечно, был очень большой шок. И потом, я так забегаю вперёд, я сразу ей написал, когда попал в Афганистан, что... ну не врал, так сказать, как другие, что служу в Монголии или где-то, просто я говорю, что там спокойно все, это слухи, что там стреляют, все нормально, сидим тихо себе, и очень хорошо служба проходит. Конечно, она не верила. Нас в один и тот же день из моей группы, где я в политехникуме учился, сразу в армию забрали шесть моих однокурсников. Пятеро из них попали в Афганистан. Как это проходило: с Алитуса, с военкомата нас повезли в Вильнюс, в главный центральный военкомат, и там было распределение. Где-то через два дня вечером нас уже посадили на поезд, поехали в Ригу, из Риги сели в самолёт и полетели в Ташкент, в Узбекистан. Там были уже вечером, и там я первый раз увидел уже десантников, которые возвращались из Афганистана: все весёлые, пьяные, очень хотели побить нашего сопровождающего сержанта, который до этой встречи таким орлом казался, а как увидел этих десантников, так уже начал за нами прятаться. Ну и с Ташкента тоже на поезде нас отвезли в Чарджоу, это Туркмения. Там я пробыл три недели, привык к климату. А там уже в конце апреля жара была под 40 градусов, воды там пить не разрешали откуда попало, потому что так смотрели, как человек и как организм переносит эту жару. Потом нас отобрали с роты человек десять, наверное, ну с батальона всего. Ещё раз прошли медкомиссию, дали медицинские книжки. Я там смотрел, смотрел, в конце написано: «Годен к службе в ДРА», то есть это Демократическая Республика Афганистан. Ну наш заместитель (это заместитель по политической части) начал объяснять, что это неважно, что там пишут, это только маленькая часть туда попадет, остальные поедут служить по Союзу и за границу: в Венгрию там, в демократическую республику Германии и так далее. И после трех недель нас опять посадили в поезд, отправили в Ташкент. Оттуда рано утром посадили на самолет и полетели, никто не говорил ни куда летим, ни чего, только когда уже пересекали границу, нам по связи заявили, что мы пресекаем границу Демократической Республики Афганистан, будем садиться в Кабуле в международном аэропорту. Так я оказался в Афганистане. В Кабуле тоже были где-то два дня, и там нас распределили. Я попал служить в Джелалабад, это Нангархарская позиция, где-то 30 километров от пакистанской границы. Вот оттуда американцы летали брать Бен Ладена, с моего аэродрома, где я служил. То есть я 2 года прослужил в Джелалабаде на аэродроме, всего я в Афганистане пробыл 26 месяцев, то есть два года и два месяца, ну и плюс три недели в Союзе, то есть получилось, что вместо положенных 24, пришлось служить 27 месяцев. Все это потому, что когда нас брали в 85 году, нас брали после такого карантина после 3 недель, а потом уже выяснилось с годами, что человек суток не успевает привыкать к температуре, и очень много болезней было, потом уже наши резервы держали где-то три месяца в Союзе, пока они уже привыкали ко всему. И только тогда меняли, то есть там вот так служба и затянулась, потому что много кто болел, это (как мы называли даже) весь букет болезней: брюшной тиф, малярия, желтуха, дизентерия - вот основные болезни, которые были.
Air Force Ground Services
Все болели?
D. Didika: Большинство, очень редко кто возвращался, чтобы вообще ничем не болел. Я как бы держался, и то, когда уже вернулся домой, поднялась температура, и получился такой переходный период. Я заболел малярией уже вернувшись домой. То есть какой-то комарчик успел меня укусить перед тем, как садиться в самолет и вернуться домой. Моя служба - это так называемая наземная служба ВВС, то есть нашей задачей была охрана на территории аэродрома и на точках в горах вокруг аэродрома, чтобы не дать возможности поставить эти снаряды, которые потом запускали по аэродрому, и так по возможности смотреть, чтобы не сбивали самолеты. И вот мое начало службы как раз совпало с тем временем когда американцы начали поставлять cтингеры в 85 году. И, не знаю, на моих глазах наверное штук семь вертушек сбило - просто на глазах, потому что очень уязвимые когда поднимается. Вокруг аэродрома большие горы, и с них очень легко попасть. И вертушки, они в основном поднимались парами всегда - одна другую прикрывала, там уже были эти мы называли «сошки», такие... горячий магий или что-то такое, ну которым отстреливались, чтобы... Если ракету наводить на вертолет, она ж реагировала, вот советская ракета Стрела тогда была, она реагировала на тепло двигателя. И вот эти снаряды, которые отстреливали, как бы уводили ракету в сторону. А стингер, он еще на два компонента реагировал: на теплоту и, вроде на звук или на что-то и это от стингеров не спасало, то есть пока научились немножко его избежать, так много-много сначала вот этих вертолетов сбивали. Ну и служба как служба. На боевые операции не ходили, ну бывали часто ночью обстреливали, снаряды пускали в аэродром. Духи, как мы называем этих местных, днем ставили установки с часовым механизмом и уходили, и ночью они срабатывали и стреляли в направлении аэродрома. Атаковать там уже обратно некого, потому что там уже никого как бы нет. То есть погибали наши при обстреле аэродрома бывало. Пришлось самому вот ездить на оцепления, на охрану, когда вертолеты сбивали. Ну во время одного рейда был ранен, тоже потом при обстреле там тоже немножко.
Были ранены, да?
D. Didika: Да. Был обгоревший. Ну как-бы вот такая служба была. Ну вот моя парадная форма висит, получил орден красной звезды, медаль за отвагу вот за все эти дела. Ну не считаю что там какая-то особенная, другим скорее всего было намного тяжелее, кто и в горы ходил, ну а я как сказать, более менее служил, прошло нормально.
А в Ваш подготовительный период чем Вы занимались? Вы в Туркменистане проходили подготовку?
D. Didika: Да. Ну так я бы не сказал, что был какой-то вообще подготовительный период. Просто скорее всего нас просто приучали к местному климату, а какой-то специальной военной подготовки как бы вообще не было. Ну как и везде в армии - там физические упражнения, бег, все...
Стрелять?
D. Didika: Ну стрелять да, возили там пострелять немножко.
У Вас было оружие? Лично у Вас?
D. Didika: В Афганистане или в карантине?
Нет, потом, в аэропорту. Как Вы защищали аэропорт?
D. Didika: Да, у нас всегда при себе были автоматы, на постах стояли пулеметы, там приборы ночного видения и связь если что надо.
“There was no such thing as special training”
Но подготовки у Вас не было?
D. Didika: Такой как специальной военной подготовки не было. Это как и везде во всем Союзе - обычная подготовка физическая, ну и какие-то стрельбы. А что-то специально чтоб готовили, такого не было.
Идеологическая подготовка была?
D. Didika: Идеологическая была подготовка. Я еще учился в политехникуме, в 1984 году к нам в политехникум приезжали советники. Они рассказывали про Афганистан, что там помощь оказывают интернациональному афганскому народу, как там хорошо. Ну мы слушали как бы про что-то далекое и нас не касающееся. А потом, с годами уже понял, что нас уже тогда морально готовили, что мы можем туда попасть. И, поскольку мы были молодые, не было никакого страха, даже наоборот хотелось поехать служить как можно дальше дома, чтоб увидеть что-то, потому что мы жили в Союзе, так везде границы, никуда за границу так просто не уедешь. Так что когда уже догадался. что нас повезут в Афганистан, не было никакого страха, ничего. Даже некоторые, когда были уже в карантине в Туркмении, писали письма с просьбой чтобы их забрали служить в Афганистан. Их еще раз проверяли в КГБ, связи может какие там есть или что за границей, ну и обычно такие даже не попадали. А те которые не просились. их забирали.
“The Great Patriotic War means practically nothing to me”
«Великая отечественная война» - для Вас это что означает?
D. Didika: Лично для меня практически ничего. Мои деды не служили, не воевали, так что про неё только из рассказов своих дедов и знал, что вот приходили немцы, там они на деревне жили, но так чтоб их унижали или стреляли, ну не было такого. Так что минимальны мои такие прямые контакты насчет этой Второй мировой, какой-то очень большой ассоциации она у меня не вызывает. Ну, конечно, как и у всех, которые жили в то время в Советском Союзе, вот эта идеология, все эти фильмы со слезами, которые смотрит вся страна, какое-то представление давала вот и все.
Ну не было гордости за Красную советскую армию во время Второй мировой войны или какой-то образ героя?
- 1 Sąjūdis: The Lithuanian Reform Movement is a nationalist political organization that led the fight (...)
D. Didika: Ну нас уже учили, что Советская армия самая сильная армия в мире, оружие самое сильное, вообще мы живем в самой лучшей стране и должны гордиться. Наверное, как сейчас в Северной Корее – то же самое, когда смотришь. Ну как бы мы были дети, как-то особенно так не брали. А уже когда возвращался в 1987, уже там чуточку время прошло, и уже началось вот это Саюдис [Sąjūdis]1, вот эти все освободительные процессы, и этот Союз уже понемножку разрушался. Я после возвращения из армии работал на домостроительном комбинате. Там, в Вильнюсе, большинство были русские, многие поддерживали вот это единство которое там было, и такое движение, чтоб эта советская власть осталась, чтоб потом, (когда им видно уже не получилось и многие уехали в Россию жить), чтоб их там потом не привлекли к уголовной ответственности. Даже не знаю что рассказывать.
А Вы говорили, что страха не было во время подготовки. А во время службы?
D. Didika: Вы знаете, наверное мы тоже привыкли, может первый там, второй обстрел как-то был какой-то страх. А потом я вот все два года прожил в палатке. Палатки у нас стояли прямо возле взлетной полосы, ну метров 100-150 метров и там же очень большой шум, когда вертолеты поднимаются, ты их вообще даже не слушал, ты спал себе, как-то привычно было. А вот когда уже прилетали ракеты, уже из далека слышно звук. Они еще не долетали, ты уже автоматически становился, брал оружие и по распределению бежал в окопы какие-то и занимал какие-то позиции. Как-то ну не знаю, вот говорю пришлось там… Через наш вот этот аэродром и десантура уходила в походы и возвращались, и раненые, и погибшие.
Вы все это видели?
D. Didika: Да, все это видно. И сбитые самолёты, и части человеческих тел. Но как-то как молодой, ты всегда думал, что это не тебе, тебе это не грозит, тебя кто-то спасет, ну с тобой просто такого не может случиться.
Но все-таки Вы были ранены.
D. Didika: Ну был, но..
А что случилось?
D. Didika: Ну я говорю, мы тоже были в карауле, охраняли объекты и как раз у меня была моя смена, ну так как бы отдыхать положено было, по нашему этому уставу, вот как раз на наших глазах поднимались вертолеты, одного сбили. Он полетел, там в так называемую зелёнку упал, и мы сразу на машине поехали на оцепление, на охрану, в надежде может там летчик спасся, и вообще, там же и оружие в этом вертолете, чтоб не захватили там его, что осталось. Ну и получился такой немножко обстрел и осколком гранатомета немножко получил в спину.
Working in the Operating Room
Кто Вам оказывал помощь? Кто помогал вот тогда? Медицинскую помощь?
D. Didika: Ну там были врачи с Ленинградской академии наук, они очень хорошие специалисты. И вот после одного ранения я в Кабуле лечился там немножко. То есть там профессора в рангах полковника, подполковники, именно какие-то и экспериментальные лекарства, и методы лечения, вот там тогда и на наших солдатах их испробовали, вот этот аппарат Елизарова, который когда кости были раздроблены, они там спицы вставляли, там это в то время было очень интересно. Очень-очень порядочные врачи. И в период лечения там чуть ли не два месяца пробыл, уже когда выздоравливал я, говорит: "Ты крови не боишься?", говорю: «Ну нет». Так я работал там пару недель в опер-блоке, где привозили раненых, на моих глазах отрезали там ноги, там всё. И сначала врачи на меня смотрели, не падаю ли я, и потом как-то…Ну конечно, привыкнуть к этому невозможно, когда особенно после наркоза просыпается солдат, который там попал на мину или что, и вот, например, говорит мне "у меня вот там чешется нога", а ног у него нет, глаз тоже нет, он это еще не понимает. Трудно конечно смотреть на такие вещи. И после этого уже вся эта информация заместителя по политической части, что тут мы деревья сажаем и оказываем такую дружественную помощь, уже как-то по-другому воспринималась, уже ты сам созревал и понимал, что это пропаганда, мягко говоря, не совсем правильная, что все-таки врут на самом высоком уровне, и уже начинал понимать, что прячется между этими словами. И как я возвращался уже, там знакомый постарше говорит: "Ты молодой дед", потому что мне был 21 год, а я уже рассуждал, всё воспринимал, как уже более зрелый мужчина, скажем так. Ну и как сначала тоже я не поступал ни в какую организацию, мне так просто хотелось где-то забыть об этом и как-то свою жизнь смотреть как налаживать.
Извините, Вы были демобилизованы тогда после...?
D. Didika: Нет, я дослужил до конца.
До конца?
D. Didika: После Кабула меня вернули.
В часть.
D. Didika: В часть, да.
В ту же самую часть.
D. Didika: Да, в ту же самую часть, и там еще год с лишним прослужил, то есть до конца, пока пришла замена.
В Джелалабаде Вы сколько тогда были?
D. Didika: Я всего там был 26 месяцев. То есть, 2 месяца в Кабуле примерно, два года в Джелалабаде был. И поскольку мы были солдаты срочной службы, никакого отпуска у нас не было, и в Союз отпускали только в исключительных случаях - это при гибели, при смерти близких людей (мать, отец, брат, сестра -вот самые близкие родственники.) И моя мать тоже тогда после года службы делала очень сложную операцию на почки. Здесь, в Вильнюсе, она собрала все документы, чтоб меня отпустили её проведать в отпуск. Командир части меня отпустил с Джелалабада, с сопровождающим старшиной мы прилетели в Кабул, а там в штабе армии сказали, что меня домой не пустят. И так просто сказали: "А вдруг мать умрет, так его что, еще один раз отпускать надо будет?". И очень тогда было ну неприятно возвращаться уже из Кабула опять в часть. Уже как-бы настроился, что ты все-таки попадешь в Союз. И вот тогда.
Drugs
Использовали ли наркотики?
D. Didika: Наркотиков там было полно.
Полно?
D. Didika: Да, я ушёл в армию не курящим... Ну в основном наркотики -это гашиш там курили. Я вообще был некурящий, так мне как-то, ну пару раз попробовал, от чего они так балдеют, так сказать, но, видно, надо привыкнуть к этим наркотикам, потому что от одного раза вроде… ну покурил, но иду, голова свежая, а ноги не слушаются. То есть мне это не понравилось. У нас было так веселее, мы через минное поле, поскольку саперы были свои, попросили, чтобы нам сделали дорожки где пройти, и торговали с местными, когда охраняли склад горюче-смазочных материалов, то есть мы это дизельное топливо отдавали туда, оттуда заказывали какие-нибудь товары, те же самые джинсы, там водку, что-то еще - такая торговля шла.
Но у Вас были деньги? Зарплату Вы получали?
D. Didika: Так зарплата там минимальная, чеками получили, но и говорю, мы меняли дизтопливо, которое сами охраняли: сами крали, потому что там никакого обсчёта не было. Взял там 200 литров бочку, набрал, через это минное поле перекатил и вечером сдал бочку, на утро заказал вот на такую примерно сумму, что пустая тара плюс там джинсы или радиоприёмник, или водка или что. Вот такая торговля шла.
Только гашиш был у вас да? Ну там использовали, употребляли?
D. Didika: У нас да, только гашиш употребляли.
Опиум не курили? Или там героин?
- 2 “Charas” is a narcotic substance, a traditional form of hand-rolled hashish originating from the In (...)
D. Didika: Нет, такого не было. Ну вот «чарас »2 вот называли такие палочки, они их мешали с табаком и в основном это все курили. Но говорю, мне это было не интересно, я если хотел немножко так расслабиться, так мы лучше бы водку брали и пили.
А самогон не гнали?
D. Didika: Самогон брали, называлось бражка. Ну да, сами делали так в пластмассовой фляге (там полтора литра), дрожжи кидали, сахар, воду, траву вот эту и она бродит. Поскольку жарко там, один- два дня, и она готова. Она такая невкусная, белая такая, вонючая, но выпьешь там и хорошо.
А как Вы расслаблялись по-другому, не наркотики, не алкоголь? Вы пели песни?
D. Didika: Гитары помогали. В моей роте вообще из 30 человек где-то 17 национальностей, очень разные, вот с Ленинграда пацан был, Серега такой, я уже узнал, что потом он умер, очень хорошо играл на гитаре. Ну а что там? Так в свободное время немножко в футбол там гоняли возле взлетной полосы там на пустыре, купаться ходили там… «Бучила» называли, там такие как бы...
Dedovshchina (Hazing)
А дедовщина существовала?
D. Didika: Да, существовала как везде. Мы когда приезжали молодые, вот 18ти лет, а меняли в основном в этой роте (рота охраны у меня была), меняли мы крымских вот этих хохлов, ну украинцев, но им тогда уже было где-то по 23-25 лет, они там после первого-второго курса университета. В те года вот хотя бы пару лет разница очень чувствовалось, что мы вообще молодые, не такие, как казались деды. Ну немножко, как говорится на нашем сленге, летали, ну то есть выполняли разные их запросы. Ну кто себя не уважал там, спустился, кто-то чуточку смог за себя постоять -один, второй, третий раз получил немножко, а потом от него как бы отставали и просто самим лень, лучше просто найти какого духа, который тебе будет бегать и все делать, чем каждый раз там бить кого-то упрямого. То есть я как бы за себя нормально постоял. Но дедовщина была как и во всей армии. Многие тут говорят: "Ой как там может быть дедовщина, у вас же оружие там, могли бы перестрелять друг друга". Да, и были такие случаи, и перестреливались, и гранаты бросали, и в палатках просто... О них умалчивали, не говорили такого чтоб.
Вы сами это не видели?
D. Didika: Сами не видели, но через людей передавалось. Как-то новый какой-то офицер приезжал, который не так уже идеологически настроен. Он там что-нибудь личного расскажет. Они же там всë-таки больше знают. Плюс летчики, мы с летчиками общались они как бы тоже все офицеры, ну и немножко другая специальность, им там на боевые вылеты летать так они с солдатами общались. Ну как-бы больше разговорчивы были. Там от них можно было узнать больше, их там меняли через полгода, и в Союз они ездили, более так знали всю политическую ситуацию и иногда говорили. Иногда, по вечерам там фильмы показывали, привозили концерты, приезжали разные группы, и советские тоже, вот как бы развлечение такое -ходили по вечерам на концерты или на фильмы. То есть если ты не был в карауле, не охранял, тогда вот в свободное время мог сходить посмотреть.
А какие фильмы вы смотрели? Какие концерты слушали?
D. Didika: Советские группы там, группа Пламя, например, потом, кто там, - Леонтьев приезжал, сейчас уже всех и не помню. Концерты, ну фильмы сейчас уже тоже не очень помню, много лет прошло. Советские в основном фильмы, такие, чтоб были зарубежные или более-менее новые, таких конечно не показывали. В библиотеке книги были, можно было читать. Но в основном там не очень-то много этого свободного времени было. Много бывало по несколько недель не выходили из караула. Вот там в карауле как? 2 часа стоишь на посту, 2 часа потом в этой караулке самой должен сидеть и 2 часа можно поспать. Но это получалось, что иногда по несколько недель там жили. И как только выдавалось свободное время, хотелось больше всего поспать. Так что там на какие-то развлечения не особенно не тянуло. Ну телевизор был там, можно какие-то программы советские, например, Первая Российская там смотреть. Ну, как говорю, библиотека там. Плюс, когда не в карауле, очень много нарядов всяких по кухне: картошку чистить и посуду мыть, и, как говорится, армия - такое место, где нельзя ходить, ничего не делая. Должен бегать с озабоченным видом, что ты что-то очень серьезно делаешь, чтоб к тебе только не приставали, не послали на что-то еще. Так вот научились изображать постоянно занятых. Иногда спасало от работы. Ну а сейчас что? Женат уже 25 лет, двое сыновей. Один работает уже, вот в этом году закончил университет, в Барклае работает, другой через месяц улетает в Англию, там поступил в университет, будет учится.
Куда?
D. Didika: В Англию. Бат, такой городишка, вот туда он поступил. Так что опять что-то новое, новое, новое... Так мы жили всей семьей и сейчас вдвоем с женой останемся. Ну собака еще, втроем. Вот такие новые ощущения. Но так, как сказать, на жизнь не жалуюсь, работа есть. Работаю вот в самоуправлении, в администрации самоуправления Вильнюса. Так что как бы все нормально.
А после войны? Вы сказали, что Вы больше не хотели ничего делать, отдыхать...
D. Didika: Сначала да, хотелось просто побыть одному, потом вот это время перемен, советского строя, тут всё менялось, всякие приватизации, появилась возможность там какую-то копейку заработать. Сначала какие-то металлы сдавали, потом уже полегче было. Уже в Бельгию, Польшу съездить, В Югославию - в то время там войны еще не было. Ездили что-то продавали там, марки зарабатывали, ну вот как то так крутились немножко. А потом как бы все село так всё, тогда уже женился в 25 лет. И когда уже дети подросли, уже не помню откуда получил приглашение участвовать вот в этом движении ветеранов, и где-то с 2003 или 2004 года я уже участвовал.
Nationalities Represented Among Conscripts
А когда Вы служили в Афганистане, были солдаты разных национальностей, да? Вы помните, какие отношения между солдатами из-за национальности были? Были какие-то случаи?
D. Didika: Ну, во первых, очень-очень бросался в глаза уровень, скажем так, интеллекта или как назвать… вот этих, скажем так, белых прибалтийцев, украинцев, белорусов и азиатских республик: узбеки, таджики, уйгуры, казахи, туркмены - ну их брали даже после первого, второго курса института или университета, и практически все равно очень-очень слабо говорили на русском. Ну вообще вся культура поведения нам непривычная. И была эта идеология, что в советской стране все равны, так сразу бросалось в глаза, что этого точно нет, что мы на целую голову выше по развитию, скажем так, и вот эти западные края. Ну и в основном и держались более менее такие группировки на национальной почве, там, как мы называли, азиаты в одной стороне, кавказцы - своя группа, чеченцы там очень сильные были, они там очень такие сплочённые, дружные. Но мы в большинстве (там латышей и эстонцев много было) с белорусами, украинцами, россиянами, так более менее с этого европейского края больше общались. Ну были и друзья - вот уйгур очень хороший такой был боксер. Ну не то, что чисто по национальному признаку, но говорю, даже по интеллекту, если более менее такие люди, более развитые, так сказать, так уж приятнее, есть и о чем поговорить, и как общаться, а так, как посмотришь, например, с этими таджиками - ну ничего общего у нас вообще - и сама культура, и религия, и все. Так что не было такого желания поближе с ними общаться.
Но они же переводчики были, сами таджики, или солдаты, или стройбат, или поварами работали.
D. Didika: Ну да, их характер постараться устроится на кухню где-нибудь, чтоб ничего не делать. Делали все, чтобы ничего не делать, чтоб как бы поменьше работать. Шланговали как говорится. А нас, вот именно прибалтийцев, и офицеры уважали, что они и технически грамотные, могут и машину починить, и присмотреть за ней, и всё. Вот именно если выбирали водителей, так именно прибалтийцев старались, и командиры, и все, чтоб были водители те, которые понимали в машине, чтоб если что-то и сломается, могли починить.
А вот таджики, узбеки и казахи, они были мусульмане?
D. Didika: Да. Ну как таковой религии, вот как сейчас показывают, что днем сразу он молится, такого конечно не было, они же все таки советские воины, такого не могло быть. Но в душе они все равно, у них религия всё равно своё давала. Но не показывали они вот это, говорю, что ни молитвы, ничего такого в открытом виде, потому что, скорее всего, это запрещалось.
А как они относились к афганцам? Потому что там тоже много таджиков, много узбеков.
- 3 After the April Revolution in Afghanistan, the Ministry of Interior, called Tsarandoy, was establis (...)
D. Didika: У нас были очень и очень ограничены контакты с афганскими военными. Наши, например, магазины и их вот эти кантины тоже отделял забор, и если ты там зашел, тебя могли бы посадить на губу, что ты нарушил устав, полез куда не надо. Ну и вообще, там возле аэродрома с этих афганских… Там этот их Царандой3 тоже был, которые сами и сдавали, что с ним хотят идти на контакт или что. А поскольку мы, как говорю, служили в основном на аэродроме, а вокруг всего аэродрома были минные поля, то свободно ты никуда не выйдешь, ни с кем не пообщаешься. Только через ворота, которые тоже охраняли. Ну и если только во время сопровождения колонн, потому что наши тоже сопровождали колонны из Кабула в Джелалабад и обратно, которые привозили топливо для всех этих вертолетов так может во время рейда такого... А так не было таких прямых контактов.
Как часто происходили бои?
D. Didika: Ну, я говорю, я в боевых операциях не участвовал, обстреливали нас очень часто, сбивали, и много было операций. Но поскольку мы простые солдаты, мы ж не знали, где, когда, что происходит. Но видно было по движению, что там по 50 вертолетов сразу поднималось и улетало куда-то, что-то возвращались, говорю вот, десантуру, видели, там и погибших, и пленных, и всё. Ну видно было, что что-то где-то происходит, не деревья сажают они там. Было время, что у нас оцепили аэродром 50 тысяч или больше этих духов, не могли прорваться колонны одно время, уже и мука заканчивалась, так что даже приходилось есть сухари, они там банки, наверно ну со Второй мировой войны, там такой черствый хлеб уже вообще, там в воду его опускал, он немножко распухал тогда вот что кушал. А потом уже пробили, опять уже нормально было питание и все. Не знаю, с годами все равно забываются вот эти все подробности, хотя я очень часто писал письма матери, тетке своей. И моя мама сохранила все письма, их там сосчитал - 100 с лишним писем было, она сохранила, номера поставила, и я несколько раз несколько лет назад прочитал все эти письма и тогда уже представил, вспомнил, как все происходило. А потом даже начали сниться вот эти времена, какие-то сны такие были. Так что вот это как бы не дает забыться.
А до сих пор эти сны мучают?
D. Didika: Нет. Иногда, говорю, когда вот мы общаемся, общий слет и друг к другу в гости ездим, что-то вспоминаем. Так может там ночь, две что-то такое яркое, такое нереальное приснится, но так чтоб... Я думаю, что более менее все нормально, хотя бы у меня. И вот именно, что организация - это такое место, где тут не надо никому рассказывать свои проблемы, друг друга практически без слов понимаем. Мы все там были. Но какие-то... не знаю, уже говоришь не про то, что где ты служил, сколько ты стрелял, был ранен, просто, обыкновенные вещи, что поедем там на рыбалку, или на байдарках кататься, или что-нибудь придумать, чтоб провести время семьями на природе, так пообщаться и чисто какая-то такая дружба.
Going Back Home
А когда Вы вернулись из Афганистана, Вам было тяжело опять привыкнуть к жизни нормально?
D. Didika: Не знаю, я вот эти первые месяцы после службы, у меня все как бы во сне происходило, потому что я как там уже попал, и мне вот это мирное, вот эта жизнь до армии казалась где-то далеко, и что это происходило даже не со мной, и, такое ощущение, что я уже никогда не вернусь в эту жизнь. Ну все как-то далеко. И как уже демобилизовали, дали уже все документы на руки, и вот вечером прилетит самолет, повезет в Кабул, оттуда посадят в другой самолёт, и полетим в Союз. Ну все уже вечером сидим, ждем, потому что вот тогда, в 1987, только по ночам летали самолеты, много сбивали. И потом под утро сообщают, что самолёта не будет, там какие-то технические проблемы. Ну так думаешь: "Ну да, никогда я домой не вернусь". На следующий вечер то же самое. Третий вечер то же самое: "Идите спать". Только легли: "Всё. Поднимайтесь!",- подлетел самолёт. Прилетел самолет, всем парашюты одевают, всех сажают в самолет, хотя никто не учил, как с этим парашютом прыгать, и если что, и так реально думаешь: "Ну собьют - куда ж ты там прыгнешь, в эти горы, все равно или сломаешь, или убьешься, или все". Ну, мы сидим, молчим, пока он поднимается: так, спиралью. Когда уже набирает достаточную высоту, уже так более-менее безопасно (самое опасное, когда поднимается, потому что с гор очень легко сбить). Ну все, тогда уже сели в Кабуле. Там еще два дня ходили, пока набрали команду, пока этот ИЛ-76 прилетел, там грузовой большой самолет. Всех дембелей тогда - штук триста нас согнали в этот самолет, сели где попало на землю там все. И сидим все молчим, только понимается - слышим, как этими сосками отстреливается "вшух, шух, шух, вшук" идёт, идёт, а я сидел недалеко от кабины летчика, и вижу, там счетчик, который высоту показывает, там крутится, крутится поднимается, поднимается, все молчим, молчим, молчим, молчим. И потом уже сообщают, что мы пересекаем границу Советских Социалистических Республик и все "Урааа", самолёт аж задвигался. Но и так вечером сели в Ташкенте, открывается вот это, ну задние двери, когда хвост, спускается этот лифт, и такое впечатление, пограничники стоят вдоль с собаками, и все мы по одной дорожке заходим - такое здание там, все документы выдают, рубли, сколько там заработал, смотришь, сколько там был по числу дней, тебе насчитывает эту зарплату за два года там с лишним. Проверяет, нет ли у тебя наркотиков, там оружие, там всё остальное. Вот такая беготня, там крутишься еще часа два. Потом выходишь за ворота и все - полная свобода. Это чувство интересное - два года с лишним тебе руководили каждый шаг, что ты должен делать, а тут вышел вечером, мы четверо литовцы: с одним вместе учились, вместе ушли, в одной роте служили, вместе вернулись. И говорю, такое ощущение - вообще свободен, делай что хочешь, никто тебе ничего не командуют. Так это непривычно. Ночь, это 20 июля где-то было, поехали сразу в аэропорт, нам давали то железнодорожные билеты бесплатно, мы их там поменяли на самолет, чуть-чуть доплатили, до Москвы самолет, и ночью еще там походили по Ташкенту, утром сели в аэробус такой, полетели в Москву, а там как раз в самом разгаре- горбачевская перестройка, водки нету нигде, все только соки. Ну все-таки нашли мы там маленькие такие чекушки. А там еще мой друг служил в Москве. Как раз, у нас утром прилетели, поезд на Вильнюс только вечером, целый день свободен. Поехали в эту часть военную, где он служил, ну я как там при орденах всё так, мне честь отдавали, я попросил, и друга выпустили встретиться. И пообщались, и вечером вот сели на поезд и уже утром были здесь. И здесь всё так говорю, так все калейдоскопом: то с одним встречаюсь, и отсюда вот (моя мать жила в Алитусе), а здесь её сестра младшая, в Вильнюсе, я к ней сначала приехал. И она даже забыла номер моей матери, хотела позвонить и не смогла вспомнить. Волновались все там конечно. И я пока тут со всеми родственниками встретился, 2 дня не мог уехать из Вильнюса. Потом уже мать приехала, меня забрала домой, потому что там тоже друзья и всё. Ну и дня через 4 чувствую под вечер так ну температура высокая, под 42 градуса. Ну и положили в больницу, там не знают, от чего лечить. Потом уже установили, что малярия, перевезли в Каунас. Вот в Каунасе еще практически месяц пролежал, в больнице там лечился. И вот только тогда уже, еще месяц где-то отдохнул. И я здесь мечтал жить в Вильнюсе, и приехал уже в Вильнюс. Здесь, как родители развелись, здесь отец жил. Так уже к нему приехал. Он помог там, именно говорит: "Давай устраивайся в домостроительный комбинат", потому что там легче всего квартиры получить, как ветерану, у нас была там такая льготная очередь, скажем так. И как раз так совпало, что в день свадьбы я получил ключи от квартиры, новые, свои, так, после пяти лет, ну четыре года где-то так отработал и получил. Ну а сейчас таких особенных льгот никаких нету. Сейчас уже новые афганцы в составе НАТО, и все остальное, так что мы уже не очень-то кому интересны. Ну вот такая история, тут нечего себя жалеть. Был такой исторический период, мы там были. Вот и всё.
“It is a fact that after more than six months in a conflict zone, you’re going mental”
А сейчас как Вы относитесь к этой войне? В Афганистане.
D. Didika: К этим миссиям?
Да.
D. Didika: Мы, не знаю. Не очень этим довольны, потому что у нас немножко всегда сначала делают, потом думают. И сейчас они вот люди возвращаются, то есть сейчас уже установили, что если человек больше 6 месяцев бывает в зоне конфликтов всяких, у него все-таки психика едет, крыша, как мы говорим. Мы пробыли от года полтора до двух и больше, и никто нам специально потом, когда возвращались, никакие психиатры нами не занимались. Сейчас как бы еще более менее, ну это я слышу, что люди немножко там психика едет и им мало внимания уделяют. Я боюсь, что через какое-то время получится ну вот такая социальная группа со своими проблемами, которыми надо будет заниматься. Так перед тем, как посылать такие миссии, надо подумать о их реабилитации, как они вернуться, кто ими будет заниматься. А сейчас как всё: "надо участвовать, потому что вот НАТО там, друзья НАТО". Не знаю. Хотя, так особенно этим не интересовался. Сейчас они ж в основном контрактники, за это получают какие-то деньги, они знают куда едут, они обучены, и бывают там какое-то определенное время, которое не превышает установленного срока. То есть условия как бы не сравнимы с нашим. Плюс у них там интернет, и все они же могут напрямую общаться. У нас единственное - письма, только письма. Но мы и письмами смогли передавать, например мне посылали открытку, ей вырезают края, наматывают пленку с магнитофона. Я это письмо получаю, эту пленку вставляю в рамку, и слушаю литовские песни, например, то, что оттуда присылают. Так научились, то есть не только письма. Газеты присылали, так бывает за день 10-15 писем получаешь, читаешь газеты, что там у тебя делается дома. Сейчас говорю там они по skype общаются и всё, там думаю значительно проще всё. То есть другие времена, другие условия, и трудно сравнить, как бы такую категорическую оценку дать. Если люди едут по своей воле, по контракту - согласны, так всё. Просто вот этим нашим политикам надо подумать, все-таки они сейчас молодые все... Как бы у нас была такая идея общаться с современными афганцами, но они ещё пока служат, и, наверное, тоже такая идеология, что эти советские, им надо держаться немножко подальше, это черт знает что, на службе отразится. Ну, я думаю, со временем, когда они выйдут в отпуск, ну не в отпуск, а уже домой в демобилизацию, начнут такие же или похожие психологические проблемы мучать. У нас появится конечно что-то общее, о чём поговорить. Сейчас пока, наверное, еще не время, вот и всё.
После Афганистана вы чувствовали необходимость пройти реабилитацию?
D. Didika: Честно говоря, нет. Мне как-то не надо было. Я не был один, у меня постоянно друзья, потом семья и как-то не был в одиночестве, не было когда думать, что я никому не нужен. И, слава богу, более менее здоровый, спортивный, работу имел там. И как-то я не знаю, меня мать так приучила. Она наверное боялась, что мы стали какими-то алкоголиками или чего-то. Даже после армии до 25 лет лучше молоко выпью, чем водки 100 грамм. А потом уже как-то так, так и сейчас еще немножко спортивный: и на марафонах, и на велосипедах катаюсь, и бегаю марафоны, ну половину марафона. И вот сейчас у меня в планах, вот в следующем году 50 лет, и хочу пробежать 50 километров - ну вот такие какие-то цели себе ставишь, и тогда некогда думать: "Ой, как бы если всё было так или так". Раз, и брать из этой жизни веселые моменты. Я доволен: вот семья отличная, дети умные и уже один свою жизнь более-менее устроил, второй сейчас едет, надо помогать сколько можем, чтоб он там зацепился, чтоб ему все хорошо было. Ну вот некогда грустить и думать, что какой ты никому не нужный. Наоборот, сам стараешься кому-то помочь, и самому от этого приятно, когда ты находишь вот товарища какого, которому потяжелее, которому ты можешь чем-то помочь. А я сам пока "тук, тук", в никакой помощи не нуждаюсь, скажем так.
Афганский синдром для Вас не означает ничего.
D. Didika: Я говорю, мне единственное что дал мне этот опыт, это что очень рано стал самостоятельным и мышление такое взрослое. Ну вот сейчас моему малому сейчас 18 лет, 19 уже и я подумаю, что в такие года я уже где-то там с оружием бегал. Он сейчас тут свободно в футбол играет, и кажется - ну такой еще ребенок! А когда самому столько было, уже казалось, что я уже взрослый. Ну все через года, через эту призму лет по-другому смотрится. Единственное, что хочется, по возможности жить своей жизнью, не лезть в другие страны, не учить жить их, как они хотят, конечно, в терроризме и всё остальное. Надо смотреть, но не лезть со своими советами, когда тебя не просят, и постараться все проблемы решать мирно. Война никому не нужна, никогда не бывает одни правые, но вы нет. У каждого своя правда. Лучше, чтоб это понимали без жертв.
А Вы помните ли вы день, когда советские войска были выведены из Афганистана? Где вы находились?
D. Didika: Знаете, у меня не было какого-то особенно большого праздника. Я не помню где был, в Вильнюсе где-то был, скорее всего. Так, чтобы там смотреть... Ну программу Время показывали там, посмотрел: "Ну всё, закончилась война, вывели", но какой-то особенной радости или такого, что нового этапа в жизни, я от этого не почувствовал.
И когда родные депутаты признали ошибкой решение ввода войск в Афганистан, как Вы реагировали?
D. Didika: Вы знаете, у нас уже, говорю, тогда начались уже другие... Вот период этот Саюдис, уже возрождение Литвы и там выход из Советского Союза, и как-то уже это мимо прошло. Тем более, когда вернулся, я знаю, что наши участвовали не только в Афганистане, и в Монголии, Кубе - везде были. Там есть знакомые, когда потом разговаривали, что здесь только более-менее показывали, что уже наши были в Афгане, а в других странах мы только потом узнали вообще, что там какие-то войны шли, так что одна закончилась война, другая нет, вот такая страна интересная была.
Может быть, Вы что-то хотите добавить? Темы, которые мы не затронули может быть, или какие-то вопросы задать?
D. Didika: Да даже не знаю что добавить. Я, когда молодой был, часто слышал, как эти ветераны Второй мировой войны там рассказывали о своих ощущениях, подвигах, там всё что были. Ну и когда мы еще вернулись с Афганистана, нас тоже как бы в домостроительном комбинате было очень много русскоязычных, и много этих ветеранов войн было. И они мне так казались уже умные, взрослые. А я такой молодой, 20 лет, они меня начали спрашивать: "Ой, откуда у тебя боевые награды?", мне как-то стыдно рассказывать, думаю, они то видели там черт знает что, а я тут, ну что я? Ну побыл там, в Афгане, ну и что, ничего интересного. И потом смотрю вот эти ветераны с годами, все равно ж уже человек стареет, он как ребенок становится, всё больше украшает, своё то же самое расскажет всё больше подробностей каких-то появляется, как он что-то делал, чуть ли не по дням, а по часам. Думаю, неужели я старый начну таким бредом заниматься, что вот всё рассказывать, что вот как я там служил, как всё. Стараюсь себя контролировать, что-то лишнего не говорить, потому что, когда ты начинаешь говорить, что-то сочинять, потом и сам ты поверишь, что такое было и вот такое колесо закрытое. Так что минимально. Ну да, был, служил, так было что-то. Много я точно забыл, наверное, это самосохранение психики, она стерла у меня вот эти все отрицательные эмоции, чтобы они не мешали жить. И как бы был такой этап, да, ну я по ночам не прыгаю и не вспоминаю, что я там вываливаюсь из горящего танка, там или что-то. Все - отслужил, нет такого, чтоб мешало мне смотреть вперед. Это в прошлом. Говорю, потому что у меня ну нет таких каких-то плохих эмоций и ощущений. Всё?
Всё, спасибо Вам большое.
D. Didika: Пожалуйста, не за что.
Notes
1 Sąjūdis: The Lithuanian Reform Movement is a nationalist political organization that led the fight for Lithuanian independence in the late 1980s and early 1990s. The organization was founded on 3 June 1988 and led by Vytautas Landsbergis, who became Lithuania's first president.
2 “Charas” is a narcotic substance, a traditional form of hand-rolled hashish originating from the Indian subcontinent.
3 After the April Revolution in Afghanistan, the Ministry of Interior, called Tsarandoy, was established in August 1978. This body of state administration was created on the basis of the previously existing police and gendarmerie.
Top of pageReferences
Electronic reference
Cloé Drieu and Elisabeth Sieca-Kozlowski, “Interview with Dalius Didika – Conscript (Ground Service of the Air Force), Vilnius, Lithuania, 25 August 2015 (RU)”, The Journal of Power Institutions in Post-Soviet Societies [Online], Issue 24 | 2025, Online since 17 April 2025, connection on 12 March 2026. URL: http://journals.openedition.org/pipss/6602; DOI: https://doi.org/10.4000/1421t
Top of pageCopyright
The text only may be used under licence CC BY-NC-ND 4.0. All other elements (illustrations, imported files) may be subject to specific use terms.
Top of page


-small120.png)
